Памяти Евгении Добровольской. Умерла 10 января 2025

Я очень рада вас видеть. Спасибо, что вы пришли на программу «Мой герой». Мне вообще кажется, что вы не на все программы соглашаетесь. Вы какой-то, на мой взгляд, человек такой избирательный. Это правда? Ну, может быть, да. Нет, конечно, я не на все соглашаюсь. Я просто очень вас уважаю. Спасибо. И периодически смотрю ваши передачи, мне здесь все нравится. Я думаю, может быть, я могла бы здесь посидеть, поэтому я здесь. Артисткой нужно родиться или можно стать? Вы знаете, как бы, стать или родиться, не знаю. Я просто знаю, что нет начинающих артистов. Артист либо он есть, либо нет. Наверное, да. Наверное, надо родиться. То есть вот так вот, с места в карьеру, стану-ка я артисткой. Так, наверное, нельзя, да? Артиста видно. Ну, вот у меня, когда там приходят абитуриенты, например. Ну, вот у меня был такой один опыт набора в театральный вуз. И приходят люди, вот пятерка, да, или десятка. И даже как они называют свое имя и фамилию, уже понятно, кого можно брать и кого не надо. Неужели правда так? Да, вот, к сожалению, прям такое. И я заметила, что да, это так вот, это видно. Вы, когда были маленькой, вам что нравилось делать? Кататься с горки? Сейчас все перечислюсь, и мне ничего не останется. Вот, я не знаю, ходить в студию. Вот что нравилось? Моя мама. Красавица. Да, очень симпатичная. Да, царствие небесное. Мамочки больше нет. А она кем была? Она была ведущей инженер Министерства химического машиностроения. Такого министерства тоже у нас больше нет. То есть, в принципе, она была замминистра химической промышленности. Это серьезно. Серьезно, да, серьезно. Она работала вот просто с утра до ночи. И папа тоже, и родители я практически не видела, поэтому я, конечно, все любила. И кататься на горке, и ходить во все кружки, которые только можно было. А это вот вы? Да, это я, это папа, это мама. Сзади тюльняшка. Папа тоже очень симпатичный. А папа тоже в министерстве работал? Нет, папа работал в большом заводе, почтовом ящике, в закрытом, ни разу в жизни не выездной. Что-то они делали. В общем, он так и не рассказал мне до сих пор. Нет, он все время мне говорил, велосипеды. Я говорю, ну как же так, велосипеды. А достаток, наверное, какой-то был, да, если они так хорошо работали, родители? То есть, не бедное было детство? Наверное, да, достаток был. Машина «Волга». Просто был недостаток в родителях, потому что оба сильно заняты. И я была предоставлена самой себе. Меня даже из детского сада порой не забирали. То есть, воспитательница меня вела домой. Вела домой. Какое-то воспитание предполагалось, при том, что они были занятые люди. То есть, вы что-то должны были обязательно сделать, Жень? Я не знаю, помыть посуду, прочисть мамины сибиряка к концу недели. И чтобы это вот контролировалось. Нет, я должна была убраться. В квартире? В квартире, да. И это не контролировалось. Ну, просто им было некогда. Потом у нас была собака в маленькой квартире, поэтому вытирала я пыль, не вытирала я пыль. Пока они уже приходили домой, уже пыль нарастала с новой силой, поэтому... А в отпуск куда ездили? Они очень любили ездить на море. Потом, когда у них появилось шесть соток за городом, они тоже туда стали ездить, строить им огороды. Ну, как у всех, в общем. А я была в пионерском лакере. То есть, вас сдавали... Меня сдавали на все лето. А вам там было хорошо? Очень. Хорошо, да? Очень. А училась с удовольствием в школе? Когда я поняла, что не надо ждать от учителей справедливости, то удовольствие настало. А кто был несправедлив? Да все. А в чем же? Да во всем. То есть, я поздно поняла, что учителям, в общем, не до детей. Совсем они не занимаются ни разбором, ни детьми. Они просто дают знаний или нет. Порой их оценки несправедливые. Я очень переживала. Да, я понимаю. Я понимаю. Потому что как бы там как это так. Мне поставили такую отметку, что когда я знаю, я переживала чуть ли не до повешения. Потом я поняла, что не стоит по этому поводу переживать. Что они просто люди. Просто люди, которые зарабатывают деньги. Ну, как могут, так и зарабатывают. Такого призвания у педагогов. у них такого нету. Но были люди, которые, учителя, которые более-менее хорошо давали свой предмет. И мне повезло с русскими литературой, мне просто повезло, потому что это была прекрасная такая база. Я читала все время, потому что телевизор был один, и он был у родителей в комнате, он был черно-белый, смотреть было нечего совершенно. И делать тоже было нечего, особенно когда там подросли, там уже это. И я только сидела и читала. И меня из дома нельзя было выгнать, потому что мама все время говорила, ну иди куда-нибудь погуляй. А переходный возраст, когда всех тянет на какие-то шалопайства? На какие? Ну я не знаю, целоваться в подъезде, пить портвейна. У вас был такой, Жень? Нет, к сожалению, я читала. Я уже просто знала, что я буду делать, поэтому я в классе ни с кем не дружила, и у меня были совсем с ними разные интересы, и они мне были неинтересны. И вот эти подростковые влюбленности тоже все миновали, потому что как-то это совсем не мое. Я просто не влюбчивый человек, совсем. А вы говорите, я вот уже знала, кем я буду. А вы это с какого возраста знали? Лет с 12. То есть это был вот прямо осознанный выбор? Да. А родители, или вы им не говорили? Нет, я говорила. Мама только так охала, а папа говорил, ничего-ничего, у нас во дворце культуры есть драмкружок, если там это, то будешь в драмкружке. Чем дико меня обижал просто, потому что я не понимала, что такое драмкружок, зачем мне драмкружок, почему? Жень, а вашу Славу они застали? Славу? Я бы так не говорила, Славу, да, потому что... Это я говорю, это вы можете не говорить. Нет, они были очень рады, когда у меня был первый фильм, они были счастливы, когда меня взяли в труппу МХАТ, и они ходили на спектакли, и в общем, так они были счастливы. И даже заслуженную артистку я получила, они это тоже застали. Но как, я думаю, что они были счастливы, но они не показывали мне этого. Чтобы вы не испортились? Наверное. Наверное для этого. Все, что я уже потом делала, это потом я делала для мамы, чтобы ей было как-то хорошо и спокойно. Потом уже я поняла, что это и для детей тоже нужно. В общем, потому что мне самой мало что нужно. В общем, мне надо, чтобы у меня была роль, чтобы мне было интересно работать, партнеры, и все это, как бы, вот это моя жизнь. А все остальное, куда-то выходить, для меня это мучение. Ваша жизнь на сцене, да, или там, я не знаю, под камерой, она до сих пор более насыщенная, чем жизнь снаружи? Ваша же? Нет, наверное. Конечно, уже сейчас не столько времени проводишь в театре и не столько на площадке, сколько больше времени сейчас уже проводишь дома. Потому что, во-первых, возраст уже такой, что ты, ну как бы там, не нужен никому, поэтому ты сидишь себе спокойно. Можно книжки писать. Вот. Ну, то есть, по сравнению с тем, как вот раньше было, конечно, когда ты заканчиваешь институт или еще что-то, там, съемки, бесконечные репетиции, массовки, спектакли, какая-то жизнь бурлит. То есть, ты даже не понимаешь, когда поспать. И первые дети тоже какие-то, в общем, как-то куда-то... Они же у вас ранние очень, да? Ранние, да. Отодвинутые, отданные там ненадолго маме, потом опять как бы тебе их вернули. И они все время были с тобой на съемочных площадках. Я помню, как у меня старший сын, пока меня снимали, такая операторская тележка. Да-да-да. Вот. Его все время операторы зажали на тележку, чтобы он не плакал. Он сидел, пока маму там проходы снимают. Он так сидел. Было, да, смешно. А вы себя не чувствовали виноватой перед ними, вот перед детьми? Тогда нет. Тогда нет. Потом уже, может быть, да. Павел Чухраев сейчас нам немного о вас расскажет. С Женей Добровольской был просто счастливый случай. Просто нам повезло. Потому что это были советские времена. Плановое кинематографическое хозяйство. У меня были сроки на пробы, которые я уже практически исчерпал. У меня был последний день проб. В конце смены мне говорит помощник режиссера. Вы знаете, там еще есть одна девочка. Может, мы ее тоже попробуем? Я говорю, ну, если мы успеем, то, конечно, попробуем. Пустили Женю в кадр. И она говорит, я просто прочитала, что ищут девочек там на какую-то роль, но не было пропуска. Врала, не врала, не знаю. Сказала, что перелезла через забор Массфильма и пришла к нам. Вот она пришла, села в кадр, начала говорить то, что ее попросили, без подготовки, без знания, что это будет за сценарий, какой образ. Ну, так, что-то на словах я объяснял. И все мне было ясно. Я был счастлив. Фильм «Клетка для канарейки», да? Да. Мне нравится эта фотография. Это вам сколько лет? 17. Какое впечатление, что 12? Ну, мне повезло, потому что я и в 20 выглядела, будто мне 16, и все время с паспортом ходила, чтобы мне продали какую-нибудь спиртную. И очень обижалась. Хотя сейчас я уже понимаю, что я зря обижалась. Это первый фильм, да? Совсем-совсем первый. Да, это я закончила школу. Вот моя любимая партнерша, первая моя киномама, Алиса Брунфрендлих. То есть она меня поразила тогда на съемках, просто поразила, потому что она играла такие сложные драматические сцены, и как-то она, ну, стояла, стояла, там, это-это, потом мотор, камера, начали, и у нее прям глаза, слезы, это, и она уже... Я помню, что для меня это было невероятно. Конечно. Потому что единственное, что я могла сделать, только погрустить в кадре, ну, тогда, что я умела. Я устала от тебя, мама. Что произошло? Ты из-за Володи? Что между вами произошло? Да ничего. Я просто не могу больше видеть его тупую рожу, не могу видеть, как он шляется по дому целый день с гантелями, вечером идет спекулировать магнитофонами. Я не хочу. Надоело. Нет, нет, все это не то. Все это не то. Скажи мне, что между вами случилось? Я мать, ты должна мне сказать все. Перестань. Ну, что ты говоришь? Ну, совсем уже рассудок потеряла. Послушай, у нас с ней в машине начался скандал. Я какую-то глупость сказала, и вдруг он испугался. И я поняла, чего он испугался. Я так испугалась. Ты мне должна сказать все, девочка моя. Ты сошла с ума. Ты просто сошла с ума. Ой, Боже мой. Не страшно было вот первый раз на съемке? Или вы сразу поняли? Нет, мне страшно вообще. Не страшно. Не бывает? Нет. И так с молоду? Да. А что бояться-то? Ну, вот я не знаю, в ститут поступаете и провалитесь. Я так этого хотела, я так даже, что я провалитесь. Я лучше всех. Ну, как можно идти в профессии и говорить, извините, мне сейчас не получится? Ну, это тогда можно до свидания уже говорить себе. Потому что ты идешь, ты уверен, ты знаешь, что ты можешь. Может быть, это такой хороший юношеский максимализм, но именно это, наверное, в глазах абитуриентов и молодых артистов видно. Потому что он справится, он сделает, он может, он хочет. Вот это желание, которое необходимо для артиста. Не мозгоковыряние там и не самолюбование, а именно желание сделать, желание, готовность. Но это, может быть, театральные артисты, потому что это вот, ну, все, у меня просто были замечательные педагоги, опять-таки, потому что театр это совершенно другое, это другая энергетика, которая тебя вбивает, и ты готов всегда, всегда. Трудно учились в институте или с удовольствием? С удовольствием. А вот эта вот вся история, я все тоже пытаюсь понять, как человек, который никогда этого не проходил. С продеванием невидимой нитки в невидимую иголку. О, у тебя получилось. Да? Ну, это не было странно? Или вы в это уже играли полноценно? Ну как, это профессия, да, это твой организм работаю физически, на память физических действий. Нет, вот я тут решила на днях изучить систему Станиславского. Ну, поаплодируйте мне. Книжку прочитал, извини, ничего особенного я не делала. И там есть набор упражнений. Так вот, когда я дошла, наверное, до восьмого упражнения, да, гимназист сидит за уроками, стук в дверь, принесли телеграмму. А швея шьет на швейной машинке, в окно влетает воробушек, она начинает его выгонять, да? И вот я говорю, я когда до восьмого пункта дошла, я поняла, что все. То есть со мной, как с артисткой будущей, покончено. Я ничего этого не смогу никогда. А вот девочки и мальчики, маленькие и молодые, пришли в институт. Им это нужно все как-то здесь и сейчас показать, да еще так, чтобы педагоги были довольны. И не сказали, что ты бездарь какая-то. Не скажут так педагоги. Уже те люди, которые приняты, нет такой, когда ты приходишь в театральный институт, да, ты уже поступил, тобой занимаются. То есть, ну, хорошие педагоги, опять-таки, я говорю, вас любят, воспествуют, вам говорят, все прекрасно, все замечательно. Потому что, что важно этому зависимому существу, ранимому, без кожи артисту, ему нужна только любовь, ему нужно только похлопать по попке. Никто не ругает, никто не ругает. Все только хвалят и только говорят, давай, давай, давай, ты можешь. А зачем тогда все? Зачем все? Вот там как раз в институте, вот где я училась, как раз педагоги умирали в студентах. Меня учил такой замечательный педагог Владимир Наумович Левертов. Он артист, но как артист он не состоялся, но это совершенно не мешало ему быть великим педагогом. У него учились такие артисты, как Юрий Стоянов, Татьяна Догилева, и даже наш известный сейчас кинорежиссер Андрей Звягинцев заканчивал тоже актерский курс у Владимира Наумовича Левертова. Анна Касаткина, она же тоже была вашим педагогом? Она была мастером курса. А мастер, а это какое различие? Мастер курса приходит и говорит, я мастер, я снимаюсь в кино, посмотрите на меня, вот моя жизнь в искусстве, и вы все плохо выглядите, вы все уродки. А вы говорите, только хвалят. У Добровольцовой толстая жопа, и она все равно продолжает ходить в этих штанах мерзких, ну и пусть ходит. А с вашей точки зрения, зачем так делать? С моей точки зрения, чтобы я переоделась, наверное, но я сказала, у меня нет других штанов. Она очень любила рассказывать, значит, она такая говорит, надо заниматься каждый день. Нет, она много чего рассказывала и много, наверное, полезного, просто тогда это было смешно. Она такая, она говорит, стою я на кухне, на полупальчиках и картошку чищу. И мы такие все, картошку? Чистим картошку на полупальчиках? Это как-то было немножечко странно. Вот, мы ей не верили. Ну и так они осуществляли общее руководство курса. Сергей Николаевич Колосов был прекрасный, он очень с большим чувством юмора, человек. А вот, ну они как-то вот такая вот прекрасная пара. А сниматься отпускали? Ведь студентам не разрешается сниматься? Нет, не отпускали. И вы бились или не бились? Я просто не спрашивалась, а потом кто-нибудь доносил и меня увольняли просто. Выгоняли из института, потом я ходила писала письма, что верните меня, пожалуйста. Ничего из тебя не получится, говорила она мне. Я говорила, хорошо, хорошо, не получится. Возвращаясь к детям, к ранним, для артистки это не страшно, что вот маленький ребенок и ты сама еще только начинаешь? Малыш родился, вы еще учились, правильно я говорю? Ну просто тогда, когда ты маленький, ты этого не понимаешь. Все понимание того ужаса, что они пережили дети, я поняла потом. Да ладно, ничего они не пережили, ужас никакой. Жень, они всегда с вами, вы всегда рядом, давайте поаплодируем. Нет, я понимаю, вы не сдали их в детдом, я не знаю, не отдали там, я не знаю, усыновление не отдали, свекрови навсегда, чтобы мальчик там смотрел. Скажу честно, свекровь не взяла. Там разводов и вот там все говорят, что там вот я не отдам ему ребенка. У меня то было только такое, на, забери. Никто не брал, никто не брал. Это просто вот такое, если у женщины какие-то конфликты с мужчиной там по поводу ребенка, то надо сказать забери. Он не возьмет никогда и оставит тебя в покое. Нет, или он его вернет через неделю с криками спаси меня, спаси. У меня вот дети, они не всегда были со мной, потому что у меня такие роли, в общем, не детские, взрослые, такие страшные иногда. Я просто помню, как в фильме «На дне» Владимира Кота они решили посмотреть, сказали, мам, мы посмотрим. И там в этом фильме мама такая, я уж не знаю там, как я кричала, но я помню моих детей, которые так сдавились в стенку. Я говорю, может хватит, да, не будем смотреть? Да, не будем, ты дома так же орешь. Я говорю, я так не ору, вы что? Он говорит, вот сейчас орешь. Говорит, у нас никакой разницы. Поэтому я говорю, мама, когда она что-то делает, если я работаю над роли, у меня все равно подчинено мое внутреннее чему-то другому. Я могу ходить или плакать, или быть радостной, или еще что-то. Я помню, я забираю Настю из садика и иду и репетирую, потому что мы играем «Деревню дураков» в «Амхате», и там я играю алкоголичку Любку. И я, значит, иду и репетирую походку. Ну, как бы алкоголички, да. И она такая на меня смотрит и говорит, мам, ты пьяная, что ли? Я так говорю, да, хорошо, просто репетирую, Настя, все получилось. Мам, ты пьяная, что ли? А вот из них, из четверых, три мальчишки и девчонка, кто лучше всего на вас настроен? Все. Прям все. Прям все. Потому что они меня знают, и они всегда знают даже по подъемам бровей, что я имела в виду, или если я как-то скосила рот или подняла палец, или еще что-то сделала. Какие-то системы знаков уже разработаны. Разработаны, да, да. Что здесь можно, здесь нельзя. Здесь, в общем, надо замолчать, а здесь уйти. А вас когда-нибудь интересовала их учеба, например? Да, очень. Меня интересует учеба. В каком смысле? Я помню, как мне Николаша, когда был маленький в школе, я ему говорю, Николаш, как там в школе? И он такой сидит и говорит, забей, мам. И я так, ну, хорошо. И вы послушались. Ну, а что делать? Ну, просто, если там какие-то проблемы, то кто защитит ребенка, и кто его поймет? Потому что нельзя наседать все время, нельзя как-то там. В школе говорят, что это за треугольник, ты не знаешь. И я еще дома тоже буду, что это за треугольник, ты не знаешь. Дальше что он должен? Уйти из дома? Ну, где-то должно быть место покоя. Ну, не знает он, что такое треугольник, опять-таки. Ну, понадобится, узнает. Сейчас нам расскажет немного о вас Юрий Стоянов. Наш прекрасный Юрий Стоянов. Женя Добровольская, это такое уникальное совершенно актерское пособие для меня, потому что в человеке есть от театра и от кино. И вся прелесть состоит в том, что в театр она приносит все лучшее из кино, а в кино она приносит все лучшее из театра. Ее изобретательность, умение придумывать человека, умение максимально все пропускать через себя – это театр в кино. А в театре невероятная киношная органика и достоверность, порой обескураживающая. Когда мы репетировали «Женитьбу», где она играет сваху, ничто не предвещало, что когда она выйдет на сцену, она заговорит таким обескураживающей сегодняшним языком. Но однажды она от себя сказала «Я думал, я умру». Выскакивает Кочкарев и застает сваху, в то время как под колеси он убежал со сцены. А у меня такой текст «Ну а здесь ты зачем?» И она тихо сказала «Ну так, что услышали все – по работе». «Амхат», в котором вы служите так долго, он сформировался при Ефремове. До Олега Ефремова это был совсем другой театр. И вы застали Ефремова в театре, как главным режиссером. Он какой был, Олег Ефремов? Про Олега Ефремова можно рассказывать просто долго, годами. Он был великий, прекрасный человек. Демократичный. И авторитарный. Абсолютно. Он никогда не кричал на артистов. Я говорю «Как, можно же это?» Он говорит «Не, а что кричать-то, он же все равно не сделает лучше, чем он может». Но когда он сам показывал, это было великолепно, грандиозно. И самое лучшее, что только было. И я знала его и в театре, и в доме, и где-то. И он не менялся, он такой же был. Он абсолютно служитель искусству, служитель театру. И именно театру «Мхат», и именно Чехову, и именно Станиславскому. Вот вы говорите «Я прочитала Станиславского, я ничего не поняла». А он не то что это знал, он этим дышал, чувствовал. И когда у нас были всякие симпозиумы по поводу Станиславского, системы Станиславского, на которые приезжали иностранцы. И Ефремов на этих конкурсах, симпозиум, фестиваль, сидят разные люди и говорят «Сейчас Олег Николаевич Ефремов покажет вам этюд». И он такой встает и думает «Какой этюд? Чего я должна показывать им?» И там они берут несколько людей, который зашел в комнату и внес событие. То, что вы сейчас перечисляли, это получение события, а Ефремов должен был войти с событием, что у него что-то случилось. И он так входил в комнату, у которой ничего не было, так бросал ключи на стол, он так думал, что все понимали, что у него там случилось. Это этюд без слов на внос события, внос шлейфа за собой. И он из таких микронаблюдений создавал образы. И это не просто фантазия. Он все время говорил «Наблюдайте жизнь». Жизнь гораздо богаче наших представлений о ней. Ведь говорят, что чем больше штампов у артиста, тем он лучше. У начинающего артиста 5 штампов или 3, а уже 50. Он может на одну ситуацию сделать 50 разных вариаций. И это интересно. И режиссеры тоже. «Вам что сыграть?» Это же известная вещь про артистов «Мухата», когда слушают режиссера, который только что к ним пришел. Он говорит «Ну понятно, все ясно. Мизансценки ваши, а образочек я принесу». Это на самом деле реально так. Потому что что он может рассказать? Он за всех может придумать? Нет. «Да что, мизансценки ваши, а образочек мой». Женя – это большая русская актриса. Это наша современная большая русская актриса. Я слышал о том, что у нее сложный характер. Лично я с этой сложностью никогда не встречался. И все работы, которые мне доводилось с ней делать и в качестве режиссера, и в качестве партнера, никаких проблем я не испытывал. Дело в том, что может быть мы из одной, как говорят, песочницы. Она хоть и не была непосредственно ученицей Олега Николаевича, но она пришла работать в художественный театр. И в этот период Олег Николаевич, конечно, стал ее учителем. Это ее отправная точка, это ее критерий, это ее преданность, это ее любовь, это ее серьез, это ее рыцарство в отношении театра. Она максималист по жизни. Если это не совпадает каким-то образом с ее представлениями о том, что есть хорошо, что есть театр, то, возможно, это вызывает какую-то негативную реакцию со стороны режиссера или еще кого-то. Но я ее очень люблю и уважаю. Максималист по жизни. Это что значит? Вы с плеча все время рубите? Да нет, наверное. Ну, просто я люблю работать с умными режиссерами, вот Дима, да, которые, они не спорят и не занимаются самоутверждением себя. Я вот такой-то, пусть она исполняет, как я сказал, театр, искусство коллективное. И я люблю, когда мы вместе творим. И когда мы это все делаем, тогда получается результат. Доказывать какому-нибудь провинциальному снобу, что я круче его или не круче, я не буду, я просто... Сделаю по-своему? Ну, сделаю по-своему. Или вообще не стану делать? Или вообще не стану этого делать. Просто не стану с ним работать. Я уже хочу работать там, где мне интересно, а не там, где мне тяжело. Да, потому что есть какие-то вещи, которые ты уже себе любишь, бережешь. И подстраиваться под кого-то, опять-таки, я могу посидеть дома с детьми и заняться чем-нибудь, вырастить цветок и прочитать книжку. И будет гораздо полезнее для меня. Жень, а режиссеры, с которыми вы работаете здесь и сейчас, сегодня? Вот у меня есть режиссер, с которым я работаю с его первой картины. И, в общем, собственно, по сей день. Это режиссер Александр Муратов, Александр Александрович. Я, наверное, первую эту картину сейчас не вспомню. Она что-то как-то... про газопровод что-то было. Я играла дочку Николая Петровича Караченсова. Вот, я помню. Потом был фильм Королева Марго. И я очень переживала, когда он меня взял. Я говорю, ну что-то я же это... Мне не красавица. Он говорит, ну она не должна быть не красавицей, в ней должно быть что-то другое. Вокруг красавица, а любит ее. Я говорю, ну надо же, как интересно. И продюсер Жигунов, он все время меня называл крокодилом. Говорит, да, да, крокодил. Шутил? Да, надеюсь, знаешь, шутил все-таки. Я не крокодил. А я помню еще Женя Дворжецкий, покойный. У нас, значит, Мансаро, графиня Мансаро и Королева Марго были рядом в гримерной. И, значит, Женька гримировалась, и я гримировалась. Вот, и я, значит, у меня что-то какой-то перерыв до грима. И я в такой повязочке перед париком, ну страшненькой, марлевой. Вот, пришла к нему в гримерную. И мы там разговариваем, с ним разговариваем. И его гример такая говорит, вся массовка ваша уже уехала. Это Королева Марго. И она такая, вот такая у них Марго. Сказала она. И все, вот так вот подумала. Вот такая у них Марго. Марго прекрасная у нас. Что вам угодно здесь, месье? Прошу меня извинить, мадам. Месье де Муи привел меня сюда, и он ушел. Я ищу короля Наварского. А почему вы не смотрите мне в глаза? Ну-ка, посмотрите. Я не смею. Вы ищете короля Наварского, но его здесь нет. Вы можете передать вашу просьбу королеве? Разумеется. Если кто-нибудь представит меня ей. Вы перед королевой. Да. Да, я королева Наварская. Представлял вас совсем иной. Я не оправдала ожидания. Напротив, напротив, мадам. Я просто думал, что вы гораздо старше. И что у вас... Королевный взор и чеканный профиль. Я видел вас на гравюрах. Ой, месье, я сама себя на них не узнаю. Когда молодой артист приходит в театр. И начинается история про сцену Выходит крестьяне, да? То есть вот он участвует в сцене Выходит крестьяне. И год участвует, и два участвует. По крайней мере, я так знаю по рассказам, да? Потом проходит пятнадцать лет. И вдруг неожиданно заболела артистка. Или артист, артист. И его вводят на главную роль. А он уже этот спектакль выучил наизусть все роли абсолютно. И тут наступает его звездный час. А у вас как было, Жень? Ну вот в Амхат когда пришли. Вы же не выходили в сцене Выходит крестьяне? Я очень была гадена. Я в этот момент, когда репетировали все крестьяне на сцене. Я сидела в туалете и говорила, что перед этим режиссером у меня болит живот. И когда я приходила на сцену, режиссер мне говорил, он же все, все места заняты. Я говорю, пожалуйста, пожалуйста. В общем, у меня не было массовок. А роли, которые вам предлагали поначалу? Поначалу, конечно, массовки. Не, не, не. Это было интересно? Или это была школа жизни? И надо было на все соглашаться? Нет, у меня было интересно. У меня было очень интересно, потому что я играла в спектакле вашего любимого Станиславского. И моего тоже. Назвался «Синяя птица». Представляешь, как мне повезло. Я играла девочку Митиль. Я обожала это все. Я поступила сначала в театр. Это был год разделения Амхата. И меня взяла Татьяна Васильевна Доронина. И я играла у нее спектакли, которые мне очень нравились, которые остались от Ефремова. Это вот как раз «Синяя птица». Это спектакль Валентина и Валентина. Я играла сначала в массовке, а потом уже играла роль. И я помню себя, что я вот когда-то сидела, мы с моим однокурсником Сергеем Габриэлем сидим, и Новый год, и сейчас вот куда-то идти, бежать. И я думаю, и мне как-то хочется уйти со сцены. И я думаю, боже мой, я столько училась. И сейчас я сижу на сцене Амхата. И это невозможно было представить, что студентка Гитиса будет в Амхате. Потому что Амхат брал только Амхатовских. И я говорю, мне же повезло. И я сижу еще с кислой рожей. И думаю, нет, надо каждый спектакль играть так, как будто в зале Никита Михалков. Вот просто вот все. И я стала играть так каждый спектакль. И массовка уже была перетянута на меня. То есть у меня уже в массовке выросла большая роль. Потом мне дали другую роль. И ее тоже уже никто больше не смотрел на остальных. Потом еще, еще, еще. Но самое смешное, что когда прошли годы, и мне звонит Сергей Каемович Шакуров и говорит «Жень, можешь сегодня сыграть спектакль в ТЮЗе с нами?» Я говорю «Да, конечно, могу». И я прихожу в театр, а мы играли спектакль «Случайное счастье милиционера Пешкина» Людмилы Марковны Гурченко и Сергей Каемович Шакуров. И я играла их дочку. Я смотрю, они оба нервничают. Прямо так вот нервничают. «Людмила Марковна, что ты?» Я говорю «Что случилось-то? Что происходит?» Они говорят «Михалков сегодня придет». И я села в гримерный. И я села в гримерный. Шли годы, понимаешь? И я так села и думаю «А мне уже все равно». Придет он или не придет. Но тогда он мне дал такой огромный толчок. Его образ. Его образ. Образ как того человека, от которого зависит судьба. Придет Михалков и скажет «Кто это в зеленых штанах?» Это она. Подать мне ляпки на тяпки и все случится. На самом деле это, конечно, нет. Это просто внутренняя медитация, скажем так. Потом я села, я очень смеялась. А мне все равно. А они нервничают. А мне все равно. Не, но это важно. Это интересно. А почему говорят, ну вот сейчас, я не знаю, Брусникин сказал, что ходят слухи, что у вас дурной характер. Вы спорщица? Нет, сейчас я не о том спрашиваю, о чем вы уже сказали, что я не люблю работать с дураками. Дураки говорят это. Как говорила Раневская, опять-таки, все говорят плохой характер, плохой характер. Просто он у меня есть. Я тоже, опять-таки, не буду повторять Фаина Георгиевна все уже рассказала. Ну что делать? Ну понятно. То есть это какие-то точки несоприкосновения. Да. Давайте Золотовицкого послушаем. Я ненавижу Женю Добровольскую. Она сволочь. Она выпила из меня всю кровь. Она капризная. Она недобрая становится, когда репетирует. Я ей говорю, красная. Она говорит, черная. Я ей говорю, белая. Она говорит, серо-бурмалиновая. Я ей говорю, дождь. Она говорит, солнце. Я ей говорю, тут будет платье. Она говорит, брюки. Как же я ее ненавижу. Но при этом, как же я ее люблю. Она такая талантливая в своей этой мерзости, что потом мы, конечно же, любим ее за эти роли. Она сама страдает от того, что не может согласиться. Ей нужно попить кровушки. Конечно, она вампирша. Мои она попила, литров пять выпила точно. Но то, что кино российское и театр будет другой, если не станет играть Женя Добровольская. Ну, конечно, она будет играть. И как она одна сказала, если вы думаете, что я уйду из этого проекта, я не уйду из этого проекта. А у нее проект один в жизни. Это театр, кино и дети. Женя, на что вам вот сейчас категорически не хватает времени? Ну, путешествия. Куда вы хотите попутешествовать? Ну, в Мачу-Пипчу. Я хочу в Исландию. Я хочу еще куда-нибудь. Я хочу вот на Аляску. На Аляску я тоже хочу. Ну, много чего прекрасного. То, что ты не увидишь и не долетишь. Ну, как бы хотелось бы. А на что времени не жалко? Я очень хочу. Не жалко времени на что? Ну, как на работу, но детей не жалко времени. Нет, вообще на жизнь его не жалко, потому что ну, все равно уже я стараюсь не делать то, что мне не нравится. Поэтому у меня все гармонично в этом смысле. Спасибо вам большое. Я желаю вам путешествий. И я желаю вам, чтобы вот эти три главных дела, о которых Золотовецкий сказал. Он сказал, это одно дело. Но он правильно это определил. Потому что это и есть жизнь. Чтобы вот это одно дело театр, кино и дети. Чтобы оно всегда шло ладно. Спасибо вам. Все-таки непременно большой актер это большая личность. Сложная, переживающая, неровная, многогранная. Евгении Добровольской есть чем наполнить образы, которые она создает. Глядя на нее в работе, забываясь, что это всего лишь игра.