Сладкий дар. Рэй Брэдбери (рассказ) / аудиокнига

Переводчик Акимова Всё началось с запаха шоколада. Однажды в июне дождливым туманным вечером отец Мелли дремал в своей исповедальне в ожидании кающихся. «Куда они все запропастились?» — недоумевал он. «Где-то там, скрываясь за тёплыми струями дождя, по перепутям дорог, неслись потоки греха. Так почему же сюда не стремятся потоки кающихся?» Отец Мелли поёрзал на стуль и прищурился. Нынешние грешники так быстро передвигаются на своих автомобилях, что эта старая церковь кажется им чем-то духовно расплывчатым. А он сам, сошедший с выцветших старинных акварелей священник, запертый в четырёх стенах, «Подождём ещё пять минут и хватит». Подумал он не то чтобы с тревогой, но с каким-то тихим стыдом и отчаянием, от которого опускаются руки. Из-за решётки соседней исповедальни послышался какой-то шорох. Отец Мелли быстро выпрямился на стуле. Через решётку просочился запах шоколада. «Господи», — подумал святой отец, «какой-нибудь парнишка со своей маленькой корзинкой грехов вывалит и уйдёт. Ну, давай». Старый священник наклонился к решётке, за которой по-прежнему витал сладкий дух и откуда должны были последовать слова. Но слов не было. «Никакого, отпусти мне, отец, ибо я согрешил». Только странный мышинный шорох, словно кто-то жуёт. Грешник в соседней исповедальни, Господи, за шею его рот, сидел и просто жрал шоколад. «Нет», — прошептал священник сам себе. Его желудок, получив информацию, заурчал, напоминая, что с самого утра в нём не было ни крошки. За какой-то грешок гордыни, которому он поддался, сам уже не помнит, когда, отец Мелли пригвоздил себе на весь день к праведной диете. И вот на тебе. Жевание по соседству продолжалось. В желудке отца Мелли раздалось грозное урчание. Он приблизился вплотную к решётке, закрыл глаза и крикнул. «Перестань». Мышиная грызня прекратилась. Шоколадный запах улетучился. И молодой голос произнёс. «Из-за этого я и пришёл, святой отец». Священник приоткрыл один глаз и вгляделся в тень за загородкой. «Из-за чего именно ты пришёл?» «Из-за шоколада, святой отец». «Из-за чего?» «Не сердитесь, святой отец». «Сердится?» «Да кто тут сердится?» «Вы, святой отец. Судя по вашему голосу, я проклят и сожжён ещё до того, как начну говорить». Священник откинулся в скрипящее кожаное кресло, провёл ладонью по лицу и встряхнулся. «Да-да, день жаркий. Я сегодня не в форме». «Да я вообще не слишком. Позже к вечеру будет прохладнее, святой отец. Вам станет лучше». Старый священник пристально выгляделся в завесу. «Кто здесь исповедуется и кто исповедует?» «Ну конечно же вы, святой отец». «Ну так продолжай». Голос поспешно выпалил. «Вы почувствовали запах шоколада, святой отец?» Желудок священника чуть слышно ответил за него. Оба прислушались к печальному звуку. «Так вот, святой отец, скажу прямо. Я был и остаюсь шоколадным наркоманом». В глазах священника вспыхнули забытые искры. Любопытство уступило место юмору и через смех вернулось снова к любопытству. «И из-за этого ты пришёл сегодня на исповедь?» «Да, сэр, то есть святой отец». «Ты пришёл не из-за того, что возжелал сестру свою или замыслил прелюбодеяние или ведёшь великую внутреннюю войну с инонизмом?» «Нет, святой отец», сокрушённо ответил голос. Священник нашёл верный тон и сказал. «Так-так, ничего страшного. Давай, наконец, и к делу. По правде говоря, ты для меня большое облегчение. Я сыт по горло фланирующими самцами и одинокими самками и всей этой дребеденью, которую они вычитывают из книг, а потом покупают водяные кровати, с головой ныряют в них с придушенными криками, когда эти кровати вдруг дают течь, и на этом всё заканчивается. Продолжай. Ты меня заинтриговал, я весь в внимании. Рассказывай дальше». «Так вот, святой отец, вот уже 10 или 12 лет моей жизни я ежедневно съедаю фунт или два шоколада. Я просто не могу бросить, святой отец. Он стал альфой и омегой моего существования. Наверное, ты ужасно страдаешь от прыщей, опухолей, карбункулов и угрей». «Страдал и страдаю. И всё это не прибавляет стройности фигуре. Если бы я наклонился, святой отец, я опрокинул бы исповедальню. Стены вокруг них заскрепели и затрещали, когда невидимая фигура зашевелилась в доказательство своих слов». «Сиди, как сидишь!» — вскричал священник. Треск прекратился. Теперь священник окончательно проснулся и чувствовал себя превосходно. Давно уже он не ощущал в себе такой жизненной силы, так счастливо бьющегося потливого сердца и молодой крови, добиравшейся до самых отдалённых уголков его тканей и тела. Жара спала. Он почувствовал необычайную свежесть. Какое-то радостное возбуждение пульсировало в его запястьях и подступало к горлу. Он склонился почти как влюблённый к решётке, в нетерпении ища живительных слов. «О мальчик, ты не такой, как все». «И несчастен, святой отец. Мне 22 года, я ощущаю себя обманутым и ненавижу себя за обжорство. И чувствую потребность что-то с этим сделать». «А ты пробовал жевать подольше и глотать пореже». «О, каждый вечер я ложусь спать со словами «Господи, избавь меня от всех этих хрустящих плиток, молочно-шоколадных поцелуйчиков и херши». «И каждое утро я пулей вылетаю из постели, бегу в магазин и покупаю сразу 8 батончиков Нестле. К обеду у меня уже диабетический шок». «Ну, думаю, это скорее относится к медицине, а не к исповеди». «Мой доктор даже орёт на меня, святой отец». «А то как же». «Ну, я не слушаю, святой отец». «А не мешало бы». «Мать мне не в помощь. Она сама толстая как свинья и помешана на сладостях». «Надеюсь, ты не из тех, кто в таком возрасте живёт с родителями». «А куда деваться, святой отец? Слоняюсь без дела». «Боже, надо принять закон, чтобы запретить мальчишкам болтаться в округлой тени своих матушек. А как отец твой терпит вас двоих?» «Кое-как». «А он сколько весит?» «Он называет себя Ирвинг Толстый. Так он шутит из-за своего размера и веса. Но это не настоящее его имя». «И когда вы идёте по дороге, то занимаете собой весь тротуар?» «Даже велосипед не проедет, святой отец». «А вот Христос в пустыне, — пробормотал священник. Сорок дней голодал. Ужасная диета, святой отец. Если бы у меня на примете была подходящая пустыня, я бы выпер тебя туда пинком под зад». «Дайте мне пинок под зад, святой отец. От папы с мамой помощи никакой. Доктор и мои худосочные приятели хохочут надо мной. Обжорство меня разорит. Или я сойду с ума. Вот уж никогда не думал, что приду с этим к вам». «Простите, святой отец. Не просто мне было сюда добраться. Если бы мои друзья, моя мама, мой папа, мой чокнутый доктор узнали, что я сейчас тут с вами». Послышался испуганный топотнок, шум несущегося на всех порах грузного тела. «Постой!» Но толстяк уже вывалился из соседней исповедальни. Топоча, как слон, молодой человек убежал. Остался лишь запах шоколада, который говорил обо всем без всяких слов. Снова сгустился дневной зной, от которого старому священнику стало душно и тоскливо. Ему пришлось выбраться из исповедальни, потому что он знал, что если останется, то начнет потихоньку ругаться и придется бежать в какой-нибудь другой приход, чтобы получить отпущение уже своих грехов. «О, боже! Я страдаю грехом раздражительности», — подумал он. «Сколько раз за это надо прочесть Богородицу?» «Ну-ка, прикинь, а сколько их надо прочесть за сотню тонн плюс-минус тонн шоколада?» «Вернись!» — прокричал он мысленно, стоя в пустом пределе церкви. «Нет, не вернется никогда», — подумал он. «Я перестарался». И с этим тяжелым чувством он отправился домой, принять прохладную ванну и растереться полотенцем до бесчувствия. День прошел, два, неделя. Изнуряющая жара вновь загнала старого священника в состояние потного оцепенения и кисловато-мелочной неопределенности. Он дремал в кабинете или перебирал бумаги в еще неотделанной библиотеке, смотрел в окно на нестриженный газон и напоминал самому себе, что на днях неплохо бы поразвлечься там с газонокосилкой. Но в основном он ловил себя наколкой раздражительности. Прелюбодеяние было чеканной монетой в этих краях, а мастурбация — его прислужницей. По крайней мере, так яствовала и шепота, проникавшего сквозь решетку из поведальни долгими вечерами. На пятнадцатый день июля он поймал себя на том, что вглядывается в лица мальчишек, лениво проезжавших мимо на велосипедах, набивших рты шоколадками Херши, которые они жадно жевали и проглатывали. В ту ночь он проснулся с мыслью о шоколадках Пауэрхаус, Бэби Рут, Лаф-Нест и Кранч. Он терпел это сколько мог. Потом встал, попытался читать книгу, отшвырнул ее прочь, прошелся взад-вперед в ночном полумраке церкви и, наконец, украдкой, что-то быстро бормоча себе под нос, подошел к алтарю и попросил Господа об одной из весьма необычных милостей. На следующий день, после полудня, молодой любитель шоколада наконец-таки появился. — Спасибо, Господи! — прошептал Святой Отец, услышав, как заскрепела под огромной тяжестью, словно просевшей под неимоверным грузом корабль, другая половина исповедальни. — Что? — переспросил шепотом молодой голос с другой стороны загородки. — Прости, это я не тебе, — сказал священник. Он закрыл глаза и втянул носом в воздух. Будто где-то широко распахнулись ворота шоколадной фабрики, и ее сладкий аромат разлетелся повсюду, преображая весь мир. Но вдруг случилось нечто невообразимое. С уст отца Мелли вдруг сорвались резкие слова. — Тебе не следовало сюда приходить. — Что? Что, Святой Отец? — Поищи другое место. Я не могу тебе помочь. Здесь нужен специалист. Уходи, уходи. Старый священник был ошеломлен, услышав, как его собственные тайные мысли так запросто слетают с уст. — Что это, жара или долгие дни и недели, проведенные в ожидании этого шоколадного маньяка? — Что? Но его рот продолжал извергать. — Здесь тебе никакой помощи не будет. Нет, нет. Иди-ка ты. — В дурдом, вы хотите сказать? Прервал его на удивление спокойный голос, обдумывающий этот неожиданный взрыв. — Да-да. Спаси нас, Бог. К этим, как их, психиатрам. Последнее слово звучало совсем уж неправдоподобно. Редко ему доводилось произносить его. — О, Господи, святой отец, да что они в этом понимают? — сказал молодой человек. — И в самом деле, — подумал отец Мэлли, ибо ему давно уже набили оскомину все эти шутовские разговоры, беседы об одном и том же и возмущенные крики. — Вот досада. Почему бы мне не вывернуть наизнанку воротник и не купить себе фальшивую бороду? — думал он. Но продолжал уже спокойнее. — Что они понимают, сын мой? Да ведь они говорят, будто знают все на свете. Точно так же, как когда-то говорила церковь святой отец. Священник помолчал, потом сказал. — Говорите знать не одно и то же, — ответил старый священник спокойно, насколько ему позволяло бешено колотящееся сердце. — А церковь знает, да, святой отец? — Если не она, то я знаю. — Не заводитесь опять, святой отец. Молодой человек помолчал и вздохнул. — Я пришел не за тем, чтобы обсуждать с вами, сколько ангелов могут станцевать на острие булавки. Может, я все-таки начну исповедоваться, святой отец? — Давно пора! Священник скрестил на груди руки, откинулся поудобнее, сладко прикрыл глаза и добавил. — Ну? И голос на другой стороне, с его детской манерой речи и ребячим дыханием, в котором улавливались оттенки, завернутых в серебряную фольгу шоколадных поцелуев, аромат медовых сот, под впечатлением от недавних сластей и совсем свежих воспоминаний о пиршествах Кэтбери, начал описывать свою жизнь. Как он встает по утрам, живет, и ложится спать со швейцарскими восторгами и искушениями от пенсильванской фабрики Херши. Или как можно слизать шоколадную оболочку с батончика Кларк, а карамельно-вафельное нутро приберечь для особых случаев и праздников. Или как душа его просит, язык требует, желудок принимает, а кровь поет, под танцующий драйв Пауэр Хаус, манящее обещание Лаф-Нест, свободный полет Беттерфингера, но главное во всем. Это сладкое африканское притмокивание темного шоколада между зубами, окрашивающее десны, наполняющее благоуханием неба. Так что во сне вы бормочите, шепчете, причмокиваете на языках конга, замбези и чада. Проходили дни, недели, и чем больше голос говорил, и чем больше старый священник слушал, тем легче становился груз по ту сторону решетки. Отец Мэлли, даже не глядя, знал, что плоть, заключавшая в себе этот голос, таяла и убывала. Походка уже не была такой тяжелой, а исповедальня уже не скрипела в таком диком испуге, когда тело протискивалось в соседнюю дверь. И хотя молодой голос и сам молодой человек были на месте, запах шоколада действительно начал сходить на нет и почти исчез. Это было самое чудесное лето в жизни старого священника. Однажды, много лет назад, когда он был еще совсем молодым, с ним произошло нечто весьма схожее по своей странности и необычности. Одна девушка, судя по голосу не старше 16 лет, приходила пошептаться каждый день с начала летних каникул до тех пор, пока не настала пора снова идти в школу. И все это долгое лето, ее шепот и милый голосок настолько приводили его втрепет, насколько это вообще возможно для священника. Он выслушивал ее в ее июльском влечении, в ее августовском безумии, в ее сентябрьском крушении иллюзий. И когда в октябре она ушла навсегда в слезах, ему хотелось крикнуть «Не уходи! Останься! Выходи за меня замуж!» А другой голос шепнул «Но ведь я лишь слуга невестам Христовым». И он, тогдашний молодой священник, не выбежал на перепутье мира. И вот теперь, когда ему под 60, юная душа внутри него вздохнула, зашевелилась, вспомнила, сравнила старое потертое воспоминание с этой новой, в чем-то смешной и тем не менее в чем-то печальной встречей с потерянной душой, чья любовь была не знойной страстью к девушкам в донельзесоблазнительных купальниках, а нежной привязанностью к шоколадкам, которые тайком разворачиваешь и незаметно поедаешь. «Святой Отец», — сказал голос однажды под вечер, «это было прекрасное лето». «Странно, что ты это говоришь», — отозвался священник. «Я сам сейчас думал об этом». «Святой Отец, мне нужно признаться вам в одной действительно ужасной вещи. Думаю, вряд ли что-то может меня потрясти». «Святой Отец, я не из вашей епархии». «Ничего страшного». «И еще, Святой Отец, простите меня, но я...» «Продолжай». «Я даже не католик». «Кто?» — вскричал старик. «Я даже не католик, Святой Отец. Это что, так ужасно?» «Ужасно?» «Я хочу сказать, я действительно очень сожалею. Если хотите, Святой Отец, я покрещусь, чтобы уладить это дело». «Ты хочешь покреститься, болван?» — орал старик. «Теперь уже поздно? Ты хоть знаешь, что ты наделал? Ты хоть знаешь, в какие бездны греха ты себя вверг? Ты отнимал у меня время, заставлял меня выслушивать тебя, доводил до белого коленя, просил совета, хотя тебе нужен был психиатр, спорил с религией, критиковал папу, если я правильно помню, а я помню, отнял у меня три месяца, 80 или 90 дней, а теперь ты хочешь покреститься и уладить это дело?» «Если вы не против, Святой Отец». «Против! Против!» — завопил священник и впал в десятисекундную апоплексию. Он уже готов был рывком распахнуть дверь, выбежать из исповедальни и выволочь греховодника на свет Божий, но тут все это было не напрасно. «Святой Отец», — произнес голос из-за решетки. Священник притих. «Потому что, Святой Отец, да хранит вас Господь, вы помогли мне». Священник окончательно застыл на месте. «Да, Святой Отец, в самом деле. Благослови вас, Господи, вы так мне помогли, я вам так признателен», — шептал голос. «Вы не спрашивали, но ведь вы догадывались. Я сбросил вес. Вы не поверите, сколько я сбросил. Восемьдесят пять, девяносто фунтов. Благодаря вам, Святой Отец, я завязал, завязал с обжорством. Сделайте глубокий вдох, вдохните». Священник, нехотя, втянул в себя воздух. «Что чувствуете?» «Ничего». «Ничего, Святой Отец, ничего. Его нет. Этого запаха шоколада и самого шоколада тоже нет. Нет. Я свободен». Старый священник сидел, не зная, что сказать. И в его глазах как-то по-особенному защипало. «Вы совершили труд Христа, Святой Отец. Да вы и сами, конечно, это знаете. Он ходил по миру и помогал людям. Вы тоже ходите по миру и помогаете людям. Когда я падал, вы протянули мне руку, Святой Отец, и спасли. И тогда произошло самое невероятное. Отец Мэлли почувствовал, как у него брызнули слезы. Они переполнили глаза. Они покатились по его щекам. Они собрались над его сжатыми губами. И он разжал их, и слезы стали капать с подбородка. Он не мог их остановить. Они лились и лились. О, Боже! Словно весенний дождь после семи лет засухи. А он при исполненной благодарности танцевал один под этим дождем. Он услышал какие-то звуки из соседней исповедальни. И хотя не был в том уверен, но чего-то почувствовал, что тот-другой тоже плачет. Так они и сидели. Здесь, в этом пахнущем ладаном полумраке. Два человека по разные стороны хрупкой ажурной перегородки под вечер на закате лета, пока грешный мир бешено мчался по перепутям дорог, и плакали. Наконец они совсем успокоились. И голос с волнением спросил. — Вы в порядке, святой отец? Помолчав, священник ответил, закрыв глаза. — Спасибо. Все хорошо. Я могу что-нибудь сделать, святой отец? — Ты уже все сделал, сын мой. — По поводу моего крещения я имел в виду. — Это не важно. — Нет, важно. Я покрещусь. Хоть я и еврей. Отец Мэли полухохотнул, полухмыкнул. — Что-что? — Еврей, святой отец. Но я ирландский еврей. Если так, лучше. — О, да, — расхохотался старый священник. Так лучше, лучше. — Что такого смешного, святой отец? — Не знаю. Но ужасно смешно. Смешно. И тут его охватил приступ такого хохота, что он даже заплакал. И эти потоки слез веселили его еще больше, пока все это не смешалось в едином буйстве. Вся церковь огласилась эхом очищающего смеха. Единственное, что он знал в тот момент, это то, что завтра он расскажет обо всем своему исповеднику, епископу Келли, и ему все простится. Церковь умывается и очищается не только слезами скорби, но и свежим ветром прощения себя и других, которые Господь даровал лишь человеку и назвал смехом. Еще долго не утихали их взаимные возгласы, ибо молодой человек перестал плакать и тоже включился в веселье. И церковь заходила ходуном от хохота этих двух людей, которые еще минуту назад печалились, а теперь смеялись от души. Никто больше не хлюпал носом. Радость билась о стены, как дикая пташка, что стремится вырваться на волю. Наконец смех иссяк. Оба сидели, вытирая лица, невидимые друг для друга. Затем, словно мир почувствовал, что пора сменить настроение и декорации, издалека в двери церкви залетел ветер. Подхваченные им листья деревьев усыпали церковные пределы. Сумерки наполнились запахом осени. Лето и впрямь закончилось. Отец Мелли посмотрел сквозь решетку на дверь, увидел, как беснуется ветер, как срывает листья, унося их прочь. И вдруг, словно весной, ему захотелось улететь вместе с ними. Его душа требовала какого-то выхода, но этого выхода не было. — Я ухожу, святой отец. Старый священник выпрямился на стуле. — Ты хочешь сказать до следующего раза? — Нет, я совсем ухожу, святой отец. Сегодня я пришел к вам в последний раз. — Ты не можешь так поступить! — мысленно вскричал священник и едва не произнес вслух. Но вместо этого как можно спокойнее спросил. — Куда ты отправляешься, сын мой? — О, по всему свету, святой отец, всюду. Раньше я всегда боялся, никогда нигде не бывал. Но теперь, когда я сбросил вес, я гляжу вперед. Надо побывать во многих местах, найти новую работу. — И как долго тебя не будет, мальчик мой? — Год, пять, может, десять лет. — А вы еще будете здесь через десять лет, святой отец? — Если Бог даст. — Ладно, если буду проездом в Риме, куплю какую-нибудь маленькую вещицу и попрошу папу осветить ее. А когда вернусь, приду сюда и подарю ее вам. — Ты правда так сделаешь? — Сделаю. — Вы прощаете меня, святой отец? — За что? — За все. Мы уже простили друг друга, дорогой мальчик. А это лучшее, что люди могут сделать друг для друга. Из-за перегородки послышалось шарканье ног. — Ну я пошел, святой отец. — А правда, что «гудбай» означает «да пребудет с тобой Бог»? — Именно это оно и означает. — Ну тогда гудбай, святой отец. — И тебе тоже. — Гудбай во всех его первоначальных смыслах, мой мальчик. И вот соседняя исповедальня вмиг опустела. Молодой человек ушел. Много лет спустя, когда отец Мэлли уже был очень стар и его постоянно клонило ко сну, его жизнь наполнилась еще одним последним событием. Однажды к вечеру, когда он дремал в исповедальне, слушая, как за стенами церквишами дождь, он почувствовал странный и в то же время знакомый запах. И открыл глаза. Из-за решетчатой перегородки нежно просачивался едва уловимый аромат шоколада. Исповедальня скрипнула. Кто-то по ту сторону старался подобрать слова. Старый священник подался вперед. Сердце его учащенно забилось от удивления и замешательства. — Да, — произнес он, приглашая к разговору. — Спасибо. Наконец прошептал кто-то. — Прошу прощения. — Когда-то давно, — продолжал шепот. — Вы мне помогли. Меня долго не было. Я в городе всего на один день. Увидел церковь. — Спасибо. Это все. Мой подарок в кружке для пожертвований. Спасибо. Послышался топот убегающих ног. Священник впервые в своей жизни выскочил из исповедальни. — Постой! Но невидимка уже исчез. Высокий он был или маленький, толстый или худой, кто знает. Церковь была пуста. В полумраке он подошел к кружке для пожертвований и помедлил, а потом запустил в нее руку. Там была большая плитка шоколада за 89 центов. — Однажды, святой отец, — услышал он давно забытый голос, — я принесу вам подарок, освященный папой. Значит, это он. Подарок. Старый священник вертел плитку в дрожащих руках. А почему бы и нет? Что может быть лучше этого подарка? И он увидел, как это было. В летний полдень у костель Гондольфа пять тысяч туристов тиснятся внизу, в пыли, потной толпой. А высоко над ними, с балкона, папа изредка машет рукой, раздавая благословение. И вдруг среди этой суматохи из этого моря рук и ладоней высоко поднимается одна смелая рука. И в этой руке сверкает завернутая в серебряную фольгу плитка шоколада. Старый священник покачал головой, совсем не удивляясь. Он запер шоколад в особый ящик своего письменного стола. И иногда, спустя годы, когда душной зной окутывал окна и отчаяние просачивалось в дверные щели, стоя позади алтаря, он доставал шоколадку и откусывал крохотный кусочек. Конечно, то была не гостья, не тело Христова, но то была жизнь, и она принадлежала ему. И в эти минуты, которые выпадали нечасто, но и не так уж и редко, когда он откусывал кусочек, тот был, спасибо тебе, Господи, так сладок.