ГАВРИИЛ ХРУЩОВ-СОКОЛЬНИКОВ «РУБЦОВ ВОЗВРАЩАЕТСЯ». Аудиокнига. Читает Всеволод Кузнецов

Издательский дом «Союз» и издательство «Покидышев и сыновья» представляют Гавриил Хрущев-Сокольников Рубцов возвращается Последу Часу в девятом утра вдоль ряда домов, тянущихся от триумфальной арки к Булонскому лесу в Париже, шел человек лет сорока, широкоплечий, с физиономией истинного сына Америки. Густая рыжая борода, квадратно подстриженная, украшала нижнюю часть его лица, но усы были тщательно выбриты, а густые, тоже рыжие, брови, сильно нависшие на впалые проницательные глаза, делали выражение его лица чрезвычайно серьезным, даже суровым. Костюм на нем был, хотя вполне приличный и в высшей степени практичный, но, говоря языком бульваров, не имел ни малейшей претензии на шик. Очевидно, он был сшит за океаном. Был довольно холодный ноябрьский день, ветер порывисто шумел по аллеям Авеню, и порой мелкие снежинки резали лица путников, шедших против ветра. Но, казалось, наш пешеход не обращал ни малейшего внимания на ветер и холод. Он даже не поднял капюшона теплого пальто или не спустил наушников, приложенных к покойной теплой дорожной фуражке, тоже американской формы. Он шел небрежной, неторопливой походкой фланера, совершающего обычную прогулку, хотя ранний час дня, в особенности погода, не могли вызвать многих подражателей. Действительно, тротуар был почти пуст, и встречающиеся изредка пешеходы с удивлением осматривали друг друга, словно спрашивая мысленно, зачем это тебя вынесло из теплого угла в такую непогоду. Поравнявшись с домом величественной архитектуры, украшенным целым десятком колонн белого мрамора и таким же числом статуй, поддерживающих пилястры резного балкона, прохожий замедлил шаг, посмотрел сначала в маленькую записную книжку, потом на номер дома, скромно приютившийся на середине свода ворот. «Здесь», — произнес он с уверенностью. «Таким я представлял ее дворец. Великолепно». Последние слова он скорее подумал, чем произнес, и, пройдя вдоль фасада дома, повернулся и пошел обратно. В это самое время из ворот дома вышел человек в черной ливреи с меховым воротником и, оглянувшись, чтобы убедиться, что никто за ним не подсматривает, быстро сделал несколько шагов по тротуару и, увидев проезжающего извозчика, махнул ему рукой, тихо сказал какой-то адрес, вскочил в карету и захлопнул дверцу. При первом взгляде на этого ливрейного молодца прохожий в американском костюме невольно вздрогнул. «Васька Шила», — шепнул он про себя. «Вот он где». Но изумление его еще больше увеличилось, когда он заметил, что лакей сел в наемную карету и быстро поехал вдоль по авеню. В то же мгновение, казалось, какая-то мысль мелькнула в уме пешехода. Он быстро подозвал проезжавший фиакр и ломанным французским языком, мешая английские слова, приказал ехать как можно скорее вслед за каретой, только что увершил лакея. Экипажей на бульваре было очень мало, и фиакр был еще в виду. Полученный «Пурбуар» на водку подействовал прекрасно, и через несколько минут оба фиакра ехали один за другим, но американец, вероятно, от движения экипажа почувствовал холод и натянул себе на голову капюшон и спустил наушники-фуражки, так что они более чем наполовину закрыли ему лицо. Погоня продолжалась недолго. Первый фиакр остановился, и из него выпрыгнул лакей, но на этот раз и он, очевидно, переоделся. Ливрея на нем уже не было, но шикарно сшитое пальто горохового цвета с котиковым воротником облегало его стройную фигуру. Очевидно, он не хотел являться, куда ехал в официальном наряде лакея. Догадка эта была справедлива, так как, оставив фиакр на углу бульвара, он уверенной и твердой походкой прошел около ста шагов и смело позвонился у бронзовой, изукрашенной резьбой двери чудного дома-дворца, выходящего в парк Монсо. Изящно одетый швейцар открыл дверь, взглянул на поданную ему визитную карточку и, вежливо поклонившись, пропустил в подъезд щеголеватого посетителя. Ни один из этих маневров не укрылся от проницательного взгляда американца. Он приказал своему фиакру проехать еще несколько шагов и остановиться. Очевидно, он ждал возвращения таинственного посетителя. Ждать ему пришлось недолго. Не прошло и пяти минут, как дверь вновь открылась, и швейцар с таким же низким поклоном проводил гостя в гороховом пальто. Быстро подойдя к дожидавшемуся его фиакру, он сел и карета покатилась. Американец следовал за ним по пятам. Очевидно, эта погоня имела для него большой интерес, так как он с лихорадочным вниманием следил за экипажем. Наконец, после долгого пути, фиакр остановился у одного из домов сент-жерменского предместия. Из кареты вышел тот же ливрейный лакей, каким вошел он в карету в первый раз. В руках у него было письмо, которое он и передал стоявшему у двери швейцару. — Вот уж вы как! — заметил привратник с улыбкой. — В фиакрах письма развозите! Лакей ничего не ответил, только усмехнулся, как бы говоря, — это нам нипочем. И, пожав руку привратнику, сел фиакр и помчался обратно. На этот раз он возвращался домой. И американец заметил, что он вошел в отель с колоннами и статуями у триумфальной арки не как чужой, а как свой, без звонка, малым ходом, потрепав по плечу красивого молодца в темно-синей ливреи грумы. Очевидно, что больше следить было нечего, и американец велел ехать в гранд-отель. Ему хотелось поскорей быть одному, чтобы собраться с мыслями, сориентироваться в сделанных открытиях. Взобравшись в третий этаж, он принесенным ключом отворил дверь довольно обширного номера, тщательно запер дверь и, сбросив пальто, сел к столу, облокотился на руку и глубоко задумался. — Да-да, быть не может иначе, — заговорил он сам с собой после долгого раздумья. — Я хорошо узнал Ваську Шила. Он на службе у Марьи Михайловны Корзановой, теперь графини Мирабель. Зачем же он ездил к Люверсу? Его посылали? — Нет, не может быть. Он иначе бы не снимал ливреи. Следовательно, он являлся Казимиру Яковлевичу Клюверсу как человек знакомый или, по крайней мере, нужный. Я не мог ошибиться. Дом, в который он ходил, номер 43, в парке Монсо, принадлежит Клюверсу. Теперь зачем же он ездил в Сен-Жерменское предместе? — Эврика! — чуть не вскрикнул американец. Он был послан графиней Мирабель с письмом графини Бафор, а по дороге переоделся и явился по своим делам. — Браво, браво. Васька — шилоразбойник, хуже даже. Клюверс — миллионщик, но это не мешает ему быть десять раз убийцей-отравителем. Следовательно, где они двое, там преступления. Но над кем? Из-за чего? Из-за денег? Нет, Клюверс так богат, что из-за денег не станет рисковать. Из-за чего же? Из-за личной безопасности, из-за компрометирующих улик. Я уверен, что здесь затеваются преступления. Зачем им иначе сходиться? И дело, вероятно, не шуточное. Из-за пустяков и Клюверс не пустят на порог Ваську, и Васька не станет рисковать своей шкурой. Я его хорошо знаю, да и счеты между нами не все еще кончены. Ну, Сказимир Яковлевич, ожидаете ли вы моего визита? Не знаю. А что я к вам явлюсь, это верно, но только не теперь, а когда время придет. Вы думаете, что меня уже и на свете нет? Нет, батенька. Такие люди по два века живут, если на первой полусотне не покончат в пеньковом галстуке. Вовремя же я попал в Париж, и все спасибо капустнику. Пристал как с ножом, поедем, да поедем. Смерть, как Америка, надоела. А вот и он, легок на помине. Уже громко проговорил американец и пошел отворить дверь, в которую слышался легкий стук. Но каково же было его изумление, когда вместо ожидаемого им капустника, он на пороге увидал молоденькое, хорошенькое, смеющееся личико молодой девушки с умными, слегка плутоватыми карими глазками и ослепительно белыми зубами. Мисс Эдвардс, вы как попали сюда? Воскликнул он, подавая руку девушке и вводя ее в комнату. А очень просто, господин Гульд, увидала вашу фамилию на таблице и желаю узнать, скоро ли вы поедете в Россию. Я тоже туда еду, я получил ангажемент в цирк Ченезелли в Петербурге. Вот как, ну и поздравляю. А мне придется пробыть в Париже некоторое время, подвернулось дело. Вот и прекрасно, у меня тоже есть две недели свободных, будем скучать вместе. Знаете, в течение этой недели, что мы расстались в Гаври, я смертельно скучал о этом веселом Париже. А кстати, где живет ваш компаньон, этот атлет ли Капустник? Он забавлял на Погботе все общество. Где же он, разве он не с вами? Весело болтала девушка. А я думала, арест и пилат. Да вот я жду его каждую минуту, завтракаем вместе. Разумеется, с вами обоими так весело. Она хотела продолжать разговор, но в это время дверь отворилась без предварительного стука и на пороге стоял атлетически сложенный мужчина. В таком же американского покроя костюме, как и хозяин комнаты. Лицо его было бледно, он едва держался на ногах от волнения. Что случилось? Что случилось, Капустник? Бросился к нему хозяин комнаты. Опоздали, Василий Васильевич. Мы опоздали, махнув рукой, проговорил вошедший. Пелагея Семенна приказала долго жить. Не может быть, когда, где? Третьего дня в доме графини Мирабель умерла скоропостижно, словно громом убита. В таком случае, я знаю, убийцу воскликнул хозяин. Клюверс здесь? Васька Шила на службе у графини, это его дело. Двое по одному следу. Полицейский комиссар сэр Фигье сидел в своем рабочем кабинете и со вниманием выслушивал доклад одного из своих помощников, сержанта Вильбуа, маленького худенького человека с живыми и проницательными глазами. Комиссар Фигье был человек лет за 50, плотный и чрезвычайно благообразный. В молодость он был тоже простым полицейским сержантом, но ловкость, находчивость и в особенности деликатность, с которой он умел приступить к самому щекотливому дознанию, обратили на него внимание начальства. Он был взят судебным следователем при Парижском окруженном суде, а затем по протекции своего бывшего начальника, ставшего в одном из кабинетов министром полиции, получил лесную должность старшего комиссара в одном из наиболее богатых кварталов Парижа, именно парка Монсо. Недостаток образования он пополнял чтением, и, быв командирован во время молодости года на два в Лондон, порядочно научился английскому языку. Он не был одним из тех, сделавших карьеру чиновников, которые любят отдыхать на лаврах. Напротив, господин Фигье всеми силами старался не уронить свои прежние славы, и имя его часто фигурировало в числе самых лучших прозорливых сыщиков высшей парижской полиции. Итак, вы говорите, что в дом номер 43 парка Монсо являются странные и подозрительные личности. Прекрасно говорите все, что вы заметили. Сегодня, не более как два часа тому назад, я проходил мимо этого дома. На углу улицы стоял фиакр, у которого одна штора была спущена, а другая несколько поднята. Кучер на козлах читал газету, меня это заинтересовало. О нежном свидании не могло быть и речи. Я заглянул под штору и заметил блестящий серебряный галун и пуговицы левреи. Почти в ту же секунду, с другой стороны тротуара, именно из номера 43, вышел молодой человек, изящно одетый, и, подойдя к фиакру, который, очевидно, его дожидался, сказал что-то кучеру, и они покатили. «Вы последовали за ними?» спросил заинтересованный комиссар. «Разумеется. Молодой человек один в фиакре с опущенными шторами и вместо подруги рядом с локейской левреей. Это бы заинтересовало каждого. Я последовал за ними в фиакре, разумеется. Он прокатил меня чуть ли не через весь Париж и остановился, наконец, в Сен-Жерменском предместе. Но из фиакра вышел не изящный денди, а щеголеватый, одетый в леврею локей, и, отдав привратнику письмо, снова прыгнул в фиакр и покатил дальше. Не желая дать ему заметить, что его преследуют, я должен был дать ему отъехать пол улицы и пустился снова в погоню. Мне удалось его нагнать только на проспекте Великой Армии, где он и вошел в дом номер 21». «И только?» переспросил комиссар, видимо разочарованный в докладе своего помощника. «Почти. Но тут еще есть маленькое обстоятельство. В доме номер 21 живет графиня Мирабель по первому мужу Корзанова, а в номере 43 парка Монсо проживает русский миллионер Клюверс, получивший все состояние за женой, урожденной Корзановой. Про него ходят нехорошие слухи. Он два раза чуть не попал в коррекционель, в исправительную полицию, и о нем тоже спрашивала лондонская полиция». «Но кто же был этот переодевающийся локей, вы узнали?» «Некто Луи, локей из русских, служащий у графини Мирабель больше полугода». «От кого вы это узнали?» «От кучера графини, он мой земляк, но, к сожалению, я не мог расспросить его более. У них в доме похороны». «Кто умер?» «Какая-то русская, очень богатая, приехала с мужем и ребенком и вчера умерла скоропостижно». «Странно», — проговорил сквозь зубы комиссар. «Маскарад днем, ведь теперь не время карнавала. Постойте, узнаете фамилию умершей ее отношения к графине Мирабель? Что же вы стоите? Вы можете идти, мой любезный месье Вильбуа». Но Вильбуа переминался с ноги на ногу. «Вот видите, господин комиссар, как мне показалось, за наряженным локеем следил еще кто-то». «Вот как? И вы не знаете кто?» «В том-то и дело, что я не мог гнаться за двумя зайцами. Я погнался за крупнейшим». В это время раздался стук в дверь и на пороге показался слуга с докладом, что посетитель требует свидания с господином комиссаром по весьма экстренному делу. «Росси», — отозвался господин Фигье, «а вы, Вильбуа, можете идти, я вам и очень доволен и доложу о вас господину префекту». Вильбуа поклонился и направился к выходу, но у двери встретился лицом к лицу с входящим посетителем и невольное движение изумления отразилось на его лице. «С кем имею честь говорите, что привело вас ко мне, господин?» спросил, приподнимаясь навстречу посетителя, господин Фигье. Вошедший был тот самый американец, которого мы видели в первой главе романа, следящим за лжелотеем графини Мирабель. На этот раз он был одет во все черное с видимым желанием показаться джентльменом. «Моя фамилия Гульд, Генрих Антон, негациант из Сан-Франциско. Вот мои бумаги, они в порядке. Что же касается дела, которое привело меня сюда, оно такое важное и такое сложное, что я попрошу у вас полчаса времени». Разговор шел на ломаном французском языке. «Прошу садиться», сказал вежливо господин Фигье, возвращая бумаги. «Мне кажется, что вам удобнее будет изъясняться по-английски. Я понимаю этот язык». Посетитель очень обрадовался и продолжал уже по-английски. «Я явился к вам по крайне важному криминальному делу. Дело идет о жестоком бесчеловечном преступлении, об отравлении из-за корысти». «Говорите, говорите, в чем дело, моя обязанность предупредить преступление». «Уже поздно, преступление совершено, надо найти и наказать убийцу». «Поменьше общих мест, господин, факты, факты», горячился комиссар. «Их еще надо уяснить, привести в систему и, доказав факт убийства, наказать злодея. Я пришел просить, требовать вашей помощи». «Это мой долг, моя обязанность, но вот десять минут я не могу добиться от вас ничего, кроме общих мест», воскликнул господин Фигье. «Я долго жил в России и знаком со многими русскими», начал американец. «Приехав только что вчера из Америки, я был страшно поражен, узнав о смерти одной моей хорошей знакомой. Она умерла вчера, и я имею все основания предполагать, что смерть ее была насильственной». «Где же она живет, фамилия?», быстро переспросил комиссар, приготовляясь писать. «Проспект Великой Армии, дом номер 21». «Графиня Мирабель?», переспросил комиссар. «Точно так, ее фамилия Голубцова Пелагея Семенна». «Я должен вам сказать», с видимым сожалению отвечал комиссар, «что участок, где состоит дом графини Мирабель, принадлежит к другому полицейскому округу». «Я это хорошо знаю», отвечал американец, «но дело в том, что лицо, против которого я имею подозрение, живет на вашем участке, и вся деятельность его сосредоточена у вас в округе». «Его фамилия?» «Казимир Клюверс, парк Монсо, номер 43». Комиссар насторожился. «Вспомните, кого вы обвиняете», воскликнул он. «Господин Клюверс пятьдесят раз миллионер, это человек уважаемый». «Кем?», возразил господин Гульд. «Я знал Клюверса в России, знал, что он миллионер, нажившийся на золотых приисках. Слыхал о нем очень много дурного, но никогда не слыхал, что он заслуживает уважения». «Пусть все это будет так, но отсюда не только до обвинения, но даже до подозрения далеко. Надеюсь, наконец, кто вам мог сказать или почем вы могли узнать, что мадам Голубцова умерла отравленной?» Я нечаянно лицом к лицу встретился с одним из числа прислуги, графиней Мирабель, и тотчас узнал его. «Это вечный каторжник, судившийся в Петербурге за отравление своей матери». Глаза комиссара засверкали. «Но какое же отношение он имеет к господину Клюверсу?» Я проследил за ним и видел, как он, переодетый в партикулярное платье, ходил к господину Клюверсу. «Но позвольте узнать, какое же отношение имеет господин Клюверс к покойной мадмуазель Голубцовой?» «Очень большое, господин комиссар, в этом-то и разгадка всего этого дьявольского дела. Господин Клюверс получил все состояние только потому, что он был женат на дочери золотопромышленника Семена Корзанова. А госпожа Голубцова была замужем в первый раз за сыном Корзанова, который, по русским законам, наследовал бы семь восьмых всего состояния. Он умер. Но у них не было детей. Был сын. Но госпожа Голубцова, боясь за жизнь сына, который был уже раз у нее похищен по распоряжению господина Клюверса, решилась не заявлять о его правах, тем более что брак был, хотя законный, но тайный. Это обстоятельство всегда висело домокловым мечом над головой господина Клюверса, достигшего состояния путем целого ряда преступлений. Он ежеминутно боялся, что вот-вот явится наследник, который отнимет почти все. «Ну, где же этот ребенок? Если, как вы думаете, мать убита, надо ожидать того же для ребенка». «Это ты страшит меня. Я только что вчера приехал, едва узнав про смерть госпожи Голубцовой, бросился к вам. От вас, от вашей прозорливости, зависит спасение ребенка, если только он жив». «Что же вы еще можете представить в подтверждение вашего обвинения и вообще ваших слов?» «Ничего более того, что сказал. Я долго жил в России, был очень обязан всей семье господина Корзанова, и то, что вам теперь показываю – только уплата старого долга». «Я вам верю, господин», – как-то торжественно проговорил комиссар. «Тем более, что ваши показания вполне сходятся с донесением одного из моих агентов». Он позвонил на пороге, показался Вильбоа. «Как? Вы еще не ушли?» – удивленно спросил комиссар. «Тем лучше я вам дам очень серьезное и щекотливое поручение. Вы немедленно возьмете с собой трех или четырех агентов и, выманив куда-либо из отеля графини Мирабель того самого Луи, о котором говорили, арестуете его и доставите сюда. Но прошу без шума и скандала, это из бывалых. Постойте! Кроме того, вы постараетесь узнать, был ли при умершей русской, что жила в отеле графини Мирабель, ребенок, и где он теперь. Если он там еще, вы поставите пост из двух человек недалеко от ворот и прикажете им ни под каким предлогом не терять ребенка из вида, если даже его выведут из дома на прогулку или повезут куда-либо. Вы меня поняли? Вполне, господин комиссар, отвечал Вильбуа и поспешно вышел. Я просил бы еще об одном, быстро сказал американец, когда агент удалился. Приказать следить за господином Клюверсом. Теперь, когда адское дело сделано, он, наверное, поспешит удалиться. Вы правы, воскликнул комиссар и нажал пуговку электрического звонка. Доктора. На звонок комиссара тотчас явился дежурный полицейский агент и сразу же был отправлен следить за господином Клюверсом. Я не могу дольше задерживать вас, заметил комиссар американцу. Если это дело так вас интересует, я прошу вас завернуть часов в восемь вечера. В эти часы я всегда бываю в бюро. Еще одна просьба, проговорил американец. Я не могу явиться в отель графини Мирабель, я имею на это свои причины. Но мне крайне важно было бы знать, кто состоит доктором у графини и кто лечил покойную мадемуазель Голубцову. Комиссар задумался. Позвольте, да это очень легко узнать, аптека почти рядом с отелем графини. Я могу сейчас спросить по телефону об этом у аптекаря, который отпускает лекарства. Превосходно, мы не потеряем ни минуты времени. Комиссар подошел к телефону, нашел адрес аптеки и через несколько секунд получил ответ, что постоянным доктором у графини состоит господин Пельтье, Рю Колизе номер два. Это еще облегчает дело. Доктор Пельтье мой хороший знакомый. Я могу расспросить его, не подавая ни малейшего подозрения. И знаете что? Скоро три часа, я закрываю бюро и теперь же, не теряя ни минуты, направлюсь к нему. Он принимает до четырех часов. К вечеру вы будете иметь все сведения. Это дело меня очень заинтересовало. Дольше оставаться было неловко, американец раскланялся и вышел, записав предварительно свой адрес. Комиссар, несмотря на постоянную возню с криминальными делами, видимо заинтересовался таинственностью преступления. И наскоро, выпив по дороге рюмку абсента, направился к жилищу своего знакомца, доктора Пельтье. Приемные часы уже кончались и доктор, старый холостяк и большой гастроном, очень обрадовался гостю и с первых же слов пригласил его пообедать и попробовать какого-то необыкновенного бургундского вина, только что присланного из Клоде в Ужо. Ну что, какова практика? Все больше с вашими графинями да княгинями возитесь? Шутил комиссар, стараясь навести собеседника на разговор о смерти Голубцовой, умершей, как известно, в гостях у графини Мирабель. Ну уж эти герцогини да графини, бог с ними, придумали глупейшую моду, чуть не до самой зимы сидят в своих замках, вот тут и практика, ни одной как на грех нет. А я на днях встретил графиню Мирабель, разве она не ваша клиентка? Графиня Мирабель? – воскликнул в каком-то ужасе доктор. Ох, не говорите вы мне о ней, это какая-то помешанная, истеричная. В чем же дело? Да посудите сами, приезжает к ней одна ее родственница из России, жена адвоката, но богатая, очень богатая, и заболевает. Посылают за мной, очень редкий случай, без малейшей надежды на выздоровление. Для очищения совести прошу созвать консилиум, зову господина Бреви и Дюбуа. Дюбуа сам не едет, присылает какого-то ассистента, новатора неуча, какого-то выскочку. Начинает спорить, спорить со мной и господином Бреви о диагнозе. Мальчишка. Но спор продолжался недолго. Пациентка умерла на наших руках, и я хорошо мог констатировать титаниз, всегда бывающий при нервном ударе. Титаниз это состояние длительного сокращения непрерывного напряжения мышцы. А он еще смел сказать, мальчишка. Но нет, вы подумайте, что сделала графиня. Она открыто и громко кричала, что это отравление. Понимаете, отравление. И что же вы думаете, этот мальчишка, этот недоученный докторишка, этот молокосос, осмелился ей поддакивать. И не мудрено. У Дюбуа все выходят такие неучи. Доктор обмахивался платком, он был очень мрачен. Но позвольте, дорогой господин Пельтье, вы сами не могли ли заметить каких-либо следов отравления? Спросил комиссар. По этому вопросу узнаю полицейского. Уже шутил доктор. Нет, пусть ваша судейская совесть спит спокойно. Ни малейших добрейших, господин Фигье. Но вы это говорите о признаках общеизвестных ядов. Но допустив, что есть много растительных ядов, действий которых не исследовано... Вы говорите, мой друг, слово в слово, что молол этот ученик, достойнейшего господина Дюбуа. Таинственное отравление неизвестным ядам. Это, друг мой, годно только в романах Габорио, да в рассказах из индейской жизни преслоутого Жаколио. Но ведь, говорят, у русских есть совершенно неизвестные в медицине яды. Решился заметить комиссар. В таком случае зовите этих русских докторов, этих киргизов, этих казаков, чтобы они делали диагноз, чтобы определяли. Я француз, я доктор медицины Парижского факультета и не знаю никаких этих киргизских и казацких ядов. Это не более как бредней старых баб. Доктор был сильно взволнован. Ему казалось, что не доверяют его диагнозу, а он был очень самолюбив. Но ведь были же признаки, по которым этот третий доктор предполагал отравление. Переспросил комиссар. Не доктор, не доктор, а недоучившийся мальчишка. Шарлатан, фокусник. Утверждал, что труп начинает чернеть. В глазах у него чернело. Я нарочно на другой день заезжал. Труп как труп. Все вздор и в раке. Еще один вопрос, дорогой доктор. Как фамилия того юного ученика Гиппократа? Уж не комолтали? Какое? Какой-то Груно. Идиот. Недоучка. А зачем вам знать? А затем, чтобы не вызвать подобного пессимиста экспертом, если случится. Отвечал с улыбкой комиссар. Он теперь знал достаточно, и если не был вполне уверен в отравлении, то начинал сильно сомневаться. Доктор Пельтье был известен ему давно за человека крайне упрямого и дикого рутинера. Но зато у него был прекрасный повар и отличный погреб. Неприятный разговор больше не поднимался, и доктор, снова войдя в роль радушного хозяина, угостил гостя роскошным обедом и хорошей бутылкой вина. Около семи часов, справившись в первой же аптеке об адресе доктора Груно, ассистента доктора Дюбуа, комиссар звонил у его дверей, и, получив ответ, что доктор вышел, но скоро вернется, оставил ему свою карточку с адресом бюро и надписал карандашом к больному. Ровно в восемь часов слуга доложил о приходе господина Гульда, и комиссар, только что объяснившийся со своими агентами, приказал ввести его в соседнюю комнату, составлявшую собственный кабинет. «Ну что, какие новости? Узнали ли вы что-либо?» – быстро спросил американец, обращаясь к входящему комиссару. «Почти ничего. Клюверс в Париже, ребенок умершей мадемуазель Голубцовой пока на руках графини, но, что самое важное, я сейчас был у доктора, который лечил покойную. Он положительно уверяет, что отравления не было, и отвергает с таким жаром, что я возымел подозрения». «Ну и что же?» – перебил господин Гульд. «И пригласил к себе ассистента господина Дюбуа, который был на консилиуме. Я его жду с минуты на минуту». «Но позвольте, какой болезнью, предполагает господин Пельтье, умерла мадемуазель Голубцова?» «Нервным ударом. Столбняк, потом титанис и смерть». «Не говорил ли доктор, что труп чернел?» – пытливо спросил Гульд. «Да, он говорил, что этот симптом заметил один из докторов, но что он на следующее утро осматривал труп и нашел его вполне нормальным». Раздавшийся в это время звонок прервал разговор. Комиссар тотчас вышел и скоро вернулся с молодым человеком большого роста, со всклокоченной шевелюрой, в очках и с докторским набором под мышкой. «Это пациент», – спросил он, грубо обращаясь к комиссару и показывая на господина Гульда. «Почти», – отозвался не без улыбки Фигье. «Я вас не понимаю, говорите ясней», – наставил доктор. «Он и я, мы оба хотим спросить у вас совета в одном очень щекотливом деле». «От щекотливых увольте, я лечу только там, где диагнозы верно поставлены», – грубо отозвался доктор. «Российский нигилист», – подумал Гульд. «Что же вам от меня угодно, я вас слушаю и предупреждаю, у меня время и мало, и дорого». «Дело вот в чем», – начал комиссар. «Вы, как я слышал, лечили одну русскую, которая умерла в доме графини Мирабель». «Лечил?», – воскликнул доктор. «Нет, вы ошибаетесь, я был призван констатировать агонию и присутствовать при смерти». «Мы оба принимаем большое участие в судьбе покойной и обращаемся к вам с убедительнейшей просьбой сообщить нам, какой болезнью умерла пациентка». «Об этом, извольте справиться, усветил науки высокочтимого доктора Пельтье и глубоко почитаемого доктора господина Брыви. Они ставили диагноз, ему лучше знать». «Но нам весьма важно знать ваше мнение, господин доктор», – сказал американец. «Мы верим вам гораздо больше, чем вашим рутинерам-коллегам. Что это была за болезнь?» «Тут не было болезни, тут было или убийство, или самоубийство», – воскликнул доктор. «И вы уверены в этом?», – спросил комиссар. «Если бы я был уверен в этом, как в том, что теперь стою перед вами, мое донесение было бы уже у господина прокурора республики». «В чем же заключаются ваши сомнения?», – быстро спросил господин Гульд. «В том, что ясно видя следы отравления каким-то таинственным ядом, я не могу определить, которым оно произведено. Симптомы так навы, что я окончательно потерял нить, особенно один». «Почернение конечности, не правда ли?», – спросил господин Гульд. «Вы почем знаете?», – вскативая с места, воскликнул доктор. «Да, да, я именно констатировал полное почернение конечностей и даже рук до локтя. Но утром уже этого признака не было, и я не решил собеспокоить господина прокурора, тем более, что дом, в котором жила покойная, так далек от возможности подозрения». «Вы говорите», – перебил его американец, – «что труп сначала почернел, а потом опять принял свой вид и что вы не можете определить, каким ядом это может быть произведено. Я вам скажу, что это за яд. Это Иссык-Кульский корешок. Он производит именно эти симптомы». «О, я дорого дал бы, чтобы иметь хоть грамм этого вещества, о котором читал только в медицинских газетах». «Вот больше, чем пять граммов корешка», – сказал господин Гульд, подавая доктору небольшую скляночку. «Сделайте исследование, сверьтесь и убедитесь». «Откуда у вас этот яд?», – быстро спросил комиссар. «Я уже имел честь объяснять вам, что я долго жил в Сибири», – ответил господин Гульд. «Атаман, и вы сами видели действие этого яда?», – быстро спросил фигье. «К сожалению, видел и неоднократно», – проговорил американец. «В таком случае, будьте любезны объяснить, чем, то есть, какими именно признаками отличается оно от отравления другими растительными ядами». «Я не доктор и сравнительных исследований не производил», – отвечал господин Гульд. «Одно могу сказать, что отравление корешком очень похоже на столбняк или нервный удар. А во-вторых, что смерть всегда наступает при полном окоченении членов». «То есть, при титанисе, хотите вы сказать?», – поправил доктор. «Да, доктора именно так называют это состояние». «В таком случае, я присоединяюсь к мнению господина доктора, что здесь было отравление. Химический анализ подтвердит наше подозрение, и тогда...» «Увы, господин комиссар, никакой анализ ничего не откроет. Иссыкульский корешок не оставляет следов», – печально сказал Гульд. «Быть не может», – живо воскликнул доктор. «Наука так ушла вперед, а спектральный анализ открывает ничтожнейшие следы. Все это может быть, когда вы знаете, что вы ищете, но тут вся медицина и химия будет в лесу. Ученые еще даже не уверены, что этот яд существует», – возразил американец. «Я произведу сравнительные опыты с тем количеством, которое вы мне дали», – сказал доктор. «И тогда...» «Тогда будет уже поздно», – возразил комиссар. «Завтра похороны, ждут только приезда мужа. А вы знаете, как неудобно при одном подозрении приступать к разрытию могил?» «Что же делать в таком случае?» – спросил доктор. «Я советую вам, как вы сказали, пока заняться сравнительными опытами. – отвечал комиссар, обращаясь к доктору. – Чтобы в случае надобности констатировать факт. А мы, со своей стороны, будем продолжать поиски виновных». «Вы думаете, здесь не самоубийство, а преступление?» – быстро спросил доктор. «Уверен и постараюсь доказать это», – с уверенностью отвечал комиссар. «Да, кстати, я сейчас узнаю, исполнен ли мой приказ относительно ареста одной личности». Он позвонил. «Вернулся ли Вильбуа?» – спросил он, уявившегося на зов агента. «Несколько минут назад вместе с арестованным, господин комиссар». «Где же они?» – «В главном бюро». Комиссар кивнул головой, агент удалился. «Я должен вас оставить, господа, на несколько минут», – сказал хозяин, поднимаясь с места. «Впрочем, если хотите, вы можете отсюда слушать наш разговор, и они совсем плотно закроют дверь». С этими словами комиссар направился к дверям своего бюро, помещавшегося рядом с кабинетом. Там его уже ждал агент Вильбуа с арестованным слугой графини Мирабель. Сев к письменному столу и повернув рефлектор лампы так, чтобы свет падал прямо на лицо арестованного, комиссар обратился к нему с вопросом о личности и так далее. «Прежде всего», – отвечал тот нахально, на ломанном французском языке, «по какому праву арестовали вы меня, русского? Мои бумаги в порядке, я служу у графини Мирабель. Это, кажется, может служить достаточной гарантией». «Имя, фамилия, откуда родом?» – сурово повторил свой вопрос комиссар. «Леонтий Степанов, родом из Москвы, мещанин. Что еще угодно?» «Были под судом?» – записав показания, продолжал допрос господин Фигье. «Не был». Слегка задержавшись, отвечал тот. «Давно ли на службе у графини? В какой должности? По чьей рекомендации поступили?» «Полгода. Служу при столе. Прочел публикацию о вызове русского лакея и сам явился». «С аттестатами? От кого?» «От генерала Карцева и князя Черкасского». «Собственной фабрикацией?» Всматриваясь прямо в глаза, допрашиваемому спросил неожиданно комиссар. «Помилуйте, что вы?» – заговорил тот, но в голосе не слышалось больше дерзкой самоуверенности. «Хорошо, мы наведем справки. Еще вопрос. Куда посылала вас сегодня утром около девяти часов графиня Мирабель с письмом к маркизе Дебрион?» «И больше никуда?» «Никуда. Я проходил всего меньше часа». «Подумайте хорошенько, не заходили ли вы еще куда по дороге?» – настаивал комиссар. «Может быть вспомните?» «Никуда, могу вас уверить». Лицо подсудимого побледнело. «Подумайте, может быть вспомните?» «Допустим, даже и так, если я и заходил по своим делам, то кому какое дело? Я вовремя вернулся. Думаю, тут нет преступления». «Очень может быть. Важен факт. По дороге к маркизе Дебофор вы заходили к кому же? Потрудитесь ответить». «Думаю, что об этом знать никому нет надобности», – путался арестованный. «Допустите, что я заходил к своей знакомой и не желаю вовсе открывать ее адреса». «Прекрасно, я вас посажу на ночь в депо, может быть вы к утру вспомните адрес». «Но по какому праву вы можете меня арестовать? Разве меня обвиняют в каком-либо преступлении?» «Наконец арестовали, так неожиданно, в погребке. Я не успел даже предупредить ни мажордома, ни привратника. Я могу потерять место, я буду жаловаться». «Куда угодно, но до тех пор, пока вы мне не ответите на вопрос, я вас не выпущу из секретной», – решительно и строго сказал комиссар. «Как вам угодно, я не скажу вам больше ничего». Комиссар обратился к Вильбуа со вниманием вслушивавшегося в допрос. «Сержант, вы отведете подозреваемого в номер три, держать под самым строгим секретом и иначе, как по моему личному требованию, не приводить». «Но позвольте, в чем же меня обвиняют, в чем?» – протестовал Луи. «Это несправедливо, я ни в чем не виноват». «Вас обвиняют в таинственном посещении подозрительных личностей и что в связи с убийством, отравлением может иметь для вас самые роковые последствия». «Кто говорит, что она отравлена? Не верьте ей, этой взбалмошной женщине. Графиня может говорить, что хочет. Доктор прямо говорит, что это был столбняк». «Вы сами себя выдаете», – с улыбкой заметил следователь. «Никто еще не обвинил вас в отравлении этой русской, скоропостижно умершей в доме графини, а вы спешите оправдываться?» Луи, или вернее, Васька Шила, это был он, крайне сконфузился. Он понял, что попался в ловушку и всеми силами старался доказать, почему он заговорил об умершей в их доме мадемуазель Голубцовой. Но волнение выдавало его. Он поминутно должен был опускать глаза, боясь встретиться со взором комиссара. Проницательным взглядом господин Фигье заметил, что арестованный два раза подносил руку к карману жилета, словно опасаясь за что-то, находящееся там. «Ну, теперь я надеюсь, что вы ответите, где вы были по дороге к маркизе Дебафор?» «Я ничего не имею добавить», — совладав с собой, отвечал Луи. «В таком случае введите его в Вильбуа со всеми предосторожностями!» Последнее слово комиссар подчеркнул. Вильбуа чуть заметным кивком головы показал комиссару, что он понял намек, и, взяв за плечо арестованного, направился с ним в первую приемную, где всегда дежурило несколько агентов. Едва вступив в эту комнату, он сделал какой-то знак двум рядом сидевшим агентам. Те мигом бросились к нему на помощь и стали по обе стороны арестованного. Было как раз время. Рука Луи уже была в жилетном кармане, и он незаметно хотел бросить на пол какой-то маленький сверточек. Но ловкий агент был быстрее кошки. Он ловко схватил его руку, и пакетик замер в его кулаке. – С поличным! – крикнул он весело. – Смотрите! И он, с силой разогнув пальцы Луи, вытащил из них маленькую китайскую деревянную коробочку. – Это надо показать господину комиссару! – арестованный побледнел. – Показывайте! Я хотел принять лекарство от кашля! – оправдывался он. – Что же, примите! – отвечал находчивый Вильбуа и поднес коробочку прямо к лицу арестованного. Тот инстинктивно отшатнулся в сторону. – Ага, брат, хорошо же твое лекарство! – воскликнул сержант. – Вот уж доктор разберет. – Подержите-ка его здесь, товарищи, да поищите-ка хорошенько, не найдется ли при нем еще чего-либо. Сержанты начали обыск, но долго все их поиски оставались тщетными. Ни одному из них не пришло на ум поглядеть под подкладкой жилета. Там оказалась узенькая, довольно длинная бумажка с печатным текстом и несколькими строками, вписанными чернилами. – А вот чек, да на какую сумму? – воскликнул Вильбуа, рассматривая найденное. – Чек на Ротшильда в пятьдесят тысяч франков. От имени какого-то Марица Ленуара и только от сегодняшнего числа. – Браво, вот и разгадка! – воскликнул комиссар, когда вернувшийся Вильбуа доложил ему о результате обыска. – Ведите-ка его сюда, я предложу ему еще парочку вопросов. – Ну, любезный, – начал он, обращаясь к Луи, – теперь я понимаю, что неприятно сообщать адреса людей, дающих по пятьдесят тысяч франков в подарок. Но мы и без вас его знаем. Парк Монсо номер сорок три, не так ли? Казалось, теперь, когда чек был отобран, негодяй окончательно потерял присутствие духа. – Ну да, ну да, я заходил к господину Ленуару, который был мне должен эту сумму. Я получил ее и не хотел говорить никому, чтобы ее у меня не украли. – Постойте, точно ли тот, кто заплатил вам эту сумму, носит фамилию Ленуар? – Разве может быть какое сомнение? Вы видите, и чек подписан этим именем. – Все это прекрасно, но вспомните, не называется ли этот человек так благородно уплачивающей своей долги еще каким-либо именем, подумайте, вспомните. Арестованный несколько секунд соображал что-то. – Нет, – воскликнул он решительно, – более вы от меня ни слова не добьетесь. – В моих поступках нет ничего предосудительного. Я получил свой долг, не хотел, чтобы знали о моих деньгах люди-графини, вот причина моей таинственной поездки. – Вы не имеете никакого повода и права арестовать меня. Я буду жаловаться русскому консулу, мои бумаги в порядке. Никто не ответил на слова арестованного. Комиссар приказал агентам только еще больше следить за ним и направился в свой кабинет, где его давно с нетерпением ждали доктор и незнакомец-американец. Они слышали дословно весь допрос. – Вот все, что мне удалось найти при обыске, – сказал комиссар, показывая коробочку и чек. Ответ негодяя так определительный, что я право боюсь брать на себя риск его арестовывать. Чек вполне формальный. Что же касается до этой коробки, он говорит, что в ней лекарство от кашля. – Это тот же самый корешок, только в раздробленном виде. Я узнаю его слабый, но характерный запах, – воскликнул американец. – Но ваши слова, ваши голословные заявления не могут иметь для меня никакого значения, если они не подкреплены фактами. Еще раз говорю, я затрудняюсь задержать этого негодяя, хотя сам почти уверен, что у него на совести преступления. – И вы решаетесь его выпустить? – позабоченно спросил американец. – Без всякого сомнения, у меня есть начальство. Он может жаловаться. – Умоляю вас в таком случае прежде, чем вы дадите ему свободу. Позвольте мне сказать ему несколько слов при вас хотя бы. Комиссар замялся. Подобное требование было не в его правилах, но он решил. – Извольте, – проговорил он, – делаю для вас исключение. И ввел американца в свое бюро. Подсудимый по-прежнему стоял перед письменным столом, и рефлектор бросал сильный свет на его фигуру, оставляя всю комнату в полумраке. Подойдя к столу, американец в упор взглянул на арестованного и при этом повернул рефлектор на себя. – Узнаешь ли меня, Васька Шила? – спросил он строго. – Атаман! Василий Васильевич! В каком-то безотчетном ужасе воскликнул негодяй и, закрывая лицо, повалился на колени. Дорогие друзья, вы прослушали фонограмму, созданную издательским домом «Союз» и издательством «Покидышев и сыновья». Копирование, воспроизведение, переработка и иное использование данной фонограммы или любой ее части без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность в соответствии с законодательством Российской Федерации. Все права защищены.