ИРИНА ДЕГТЯРЁВА «ЧЕРНЫЙ ХАЛИФАТ». Аудиокнига. Читает Всеволод Кузнецов

Издательский дом «Союз» и издательство «Покидышев и сыновья» представляют Ирина Дегтярёва Черный халифат 2013 год Дождь с утра зарядил. Его приход не зависит ни от чего желания. Хотя метеорологи пытаются обосновать всё законами физики, но и они выходят рано или поздно со своих метеостанций и мокнут, мокнут под холодными строями. Физико-метеорологические закономерности лучше переждать в тепле, а не стоять на автобусной остановке, впитывая влагу всеми порами брезентовой куртки и небритых щёк. От иракского солнца и песчаных буль кожа у Петра задубело. Хамсин, горячий сухой южный ветер, иногда приносит песок. Этот ветер провожал Петра в дорогу, не позволяя улететь несколько дней. Песок слуна всё ещё скрипел на зубах. В голове и на языке оставалось, как послевкусие, арабская вязь. А Москва встретила дождём. Под навес остановки набились страждущие автобусы. Вытягивали шею, как черепахи из панциря, когда из-за поворота показывался обнадёживающий свет фар. Все угрюмо молчали. Только две женщины обсуждали проблемы консервации кабачков и патиссонов. Петру понадобилось усилие, чтобы понять русскую речь. Он очень давно не говорил по-русски ни с кем, кроме как с самим собой. Женская болтовня и еде вызвала жгучий аппетит. Последнее, что он ел, — цыплёнок с красным рисом. Лететь пришлось через Париж со сменой документов. Самолётная еда в горло не лезла, болтала в полёте крепко. Зато теперь на твёрдой земле под бодрящим дождём аппетит разгулялся. А дома никого, и в холодильнике, конечно, пусто. Огурцы надо вымочить как следует, чтобы банка не взорвалась, витействовала стоявшая за спиной Петра женщина густым сочным голосом. Пётр сглотнул. Солёные огурцы, селёдочка жирная, чёрный хлеб. Он даже почувствовал запах раздавленного круглого семени кориандра, прилипшего к корочке бродинского хлеба, и сливянки, которую мать привезла из Твери перед его командировкой. Домашнее вино, ароматное, сладкое, настоянное на водке. Пётр знал, что в шкафу в бутылке зеленоватого стекла ещё оставалось немного. Бутылка старинная, дедово наследство. Тот в неё, правда, чаще водку наливал, и она там не застаивалась. Половинка бродинского и селёдка уже лежали в рюкзаке. Пётр купил по дороге эти вожделенные продукты. Теперь на пути к довольно примитивному гурманствованию оказался опаздывающий автобус. Пётр было подумывал поймать такси, когда его кто-то робко тронул за рукав куртки. «Молодой человек, вы уронили». Из кармана рюкзака выпала пачка сигарет. Последняя из тех, что Пётр купил в Багдаде. И эту почти всё скурил, пока пережидал песчаную бурю. Сейчас смятая пачка валялась в луже. Её мокрую надо было бы выбросить в урну, но Пётр подобрал и сунул в карман. Мельком взглянул на девушку и буркнул «спасибо», хотя едва не сказал по-арабски «ашку рук». Отвернувшись от незнакомки, он улыбнулся. Его позабавил вид девушки, словно двойника увидел, только другого пола. Такие же брезентовые куртка и рюкзак. Вот до чего доводит пресловутый унисекс. В руке она держала продолговатый брезентовый чехол, напоминающий охотничий от винтовки. На кого, интересно, охотилась, подумал он, наконец узрев автобус. Девушка ехала по тому же маршруту. Лица её Пётр не разглядел в сумраке на остановке, только бледную щёку и краешек рта. То, что не скрывал капюшон, глубоко надвинутый на глаза. Она ушла в конец салона и смотрела в заднее пыльное в дождевых потёках окно, демонстрируя свой белый лик собственному отражению в оконном стекле и осенней ненастной улице. Пётр почти сразу забыл о попутчице и снова принялся мечтать о предстоящем позднем ужине и о горячем душе. О да, о горячем, чтобы от пара запотел весь кафель в ванной снизу доверху, а не только зеркало. А если в купленной селёдке обнаружится ещё и молоко или икра? Но лучше молоко. Он потёр сладострасно заурчавший живот. Через три остановки сошёл, окунулся в сырой воздух и морось, зашагал по асфальтовой дорожке, чёрной, со светлыми кляксами налившей жёлтой листвы. Впереди кто-то энергично шлёпал по лужам. В темноте фигура виднелась смутно. Петру удалось рассмотреть впереди идущего, только когда буквально наткнулся на него, вернее, на неё. — Что вы за мной идёте? Та самая девушка с автобусной остановки резко остановилась и посмотрела из-под капюшона с вызовом, выставив бледный острый подбородок. — Я вообще-то домой. — Ну, а если хотите, могу пойти перед вами. Только вы уж своим сачком меня по башке не отоварьте ненароком. Под сачком он подразумевал продолговатый чехол, который она держала в руке. Девушка хмыкнула и посторонилась, даже вступила на газон, блестевший от дождевой воды. Пётр прошмыгнул мимо, поборов желание дурашливо гавкнуть, чтобы напугать страдающую подозрительностью неожиданную попутчицу ещё сильнее. Он зашагал бодро, учитывая, что дождь усилился и что червячок, которого следовало заморить, привёл приятелей. И они, похоже, устроили в желудке пьяную оргию и завывали дурными голосами, требуя селёдки и бородинского хлеба. Скользнув ключом по домофону, Пётр перепрыгнул несколько ступенек до лифта и услышал, как снова звякнул домофон, пропускающий ещё кого-то в подъезд. Обернувшись, он невольно рассмеялся и спросил, придержав дверцу лифта, «Ну и кто кого преследует? Не удивлюсь, что нам ещё и на один и тот же этаж». Девушка промолчала, но в лифт с ним зайти всё-таки решилась. Пётр нажал кнопку с цифрой 10, и теперь хихикнула она. «Не подозревала, что мы соседи, я вас не знаю». «Взаимно», – пожал плечами Пётр. Он пропустил даму вперёд и, замешкавшись в поисках ключей, услышал растерянное «ой». «Проблемы?» – неохотно, из вежливости поинтересовался он, пробираясь мимо её объёмного рюкзака к двери своей квартиры. «Ключи, кажется, посеяла», – испугно пробормотала она. «Дверь выбить?» – спросил Пётр, понимая, что вечер чьего угодия, так и не начавшись, переходит в вечер недоразумений и милосердия. «Что же я потом буду со сломанной дверью?» Девушка откинула капюшон, открыв узкое бледное лицо с тонким с горбинкой носом, словно бы удивлёнными тёмно-синими глазами и прямыми, собранными в хвост тускло-пшеничными волосами. Пётр поглядел на часы и вздохнул. «Что-то мне подсказывает, что слесарь сейчас не придёт. Завтра с утра вызовите, а переночуете у меня». «Это неудобно», – она покачала головой. «Неудобно в коридоре ночевать». Пётр распахнул дверь, почувствовав знакомый запах своей берлоги, пыльный, застоявшийся за долгое время. «Проходите, не ломайтесь, я есть хочу. Меня Пётр зовут, а вас?» «Александра». «В вашей квартире ведь бабушка какая-то жила». Он включил свет в коридоре и на кухне. «Тётя Катя?» «Она переехала к моей маме, а мне эти апартаменты в безвозмездное пользование передала. Везёт некоторым. Вы, Александра, мыться первой пойдёте?» «Нет, я так вымокла, что только чаю горячего хочу». «Тогда хозяйничайте на кухне без стеснения». Пётр бросил рюкзак под письменный стол в единственной комнате. Ощущение, что песок забил все швы в одежде, застрял в волосах, вызывало раздражение, чесотку и желание побыстрее смыть его с себя. Пётр постоял перед зеркалом, вглядываясь в своё исхудавшее, сильно иссушенное солнцем лицо, только незагорелая кромка на лбу от гутры. Он сейчас больше, чем когда-либо походил на иракца, если бы не православный крестик, висящий на шнурке на шее. Он надел его перед самым отъездом из Багдада, достав из стойника. Горячий душ, запах московской воды постепенно снимали усталость физическую, но измотанность душевная ещё не скоро пройдёт. Водой её не смоешь. Оставлять в квартире Александру одну Пётр не боялся. Перед тем, как уйти в ванную, убрал документы и деньги в сейф, вмонтированный в тумбы письменного стола. Там хранилось и наградное оружие. Он не успел сдать его на хранение в оружейку перед отъездом и переживал, что им могут поживиться грабители, хотя квартира стояла на охране. Пётр вспомнил, что соседку-старушку действительно звали Екатериной Дмитриевной. Однажды её кошка забралась через балкон к нему в квартиру, сидела в комнате целый день, пока он не вернулся со службы. Кошка нагадила на диване и взорвала на клочки газету и оставила на полировке журнального столика след когтистой лапы, напоминающей нотный стан. Дедуктивный метод подсказал, что кошка соседская. В ванную из-под двери потянуло ароматом жареной рыбы. Пётр знал наверняка, что холодильник пуст. Стало быть, рыбу с собой принесла Александра. Выяснилось, что она её сама и поймала, а в загадочном чехле лежало не ружьё, а складной спиннинг. «Рыбачка Соня», — подмигнул Пётр, принимая тарелку с сочными кусками рыбы из рук новообретённой соседки. «Есть хочу, но поделиться мне особо нечем. Селёдка, бородинский хлеб будешь? Была ещё водка в холодильнике». «Только водка и была». Александра со своей порцией рыбы села за стол напротив, не слишком стесняясь или не показывая виду. «Видимо, вы давно не заглядывали домой. Давай на ты, по-соседски. Водку на бродершафт пить не будем? Увидев, что девушка покачала головой, решил. Тогда преломим хлеб». Он отломил половинку от ломтика чёрного хлеба и протянул ей. На Ближнем Востоке считалось, что преломление хлеба — это насыщение душ, ушедших из нашего мира. Хлеб и воду бессмертной жизни хранит бог Ану. «Что это за бог такой?» Александра с опаской посмотрела на кусок хлеба в своей руке. «Это из шумера Акадской мифологии. Бог неба правил на небесах. Нет, с людьми дел не имел, только со своим братом богами. Его волновали судьбы Вселенной». «Любопытно», — сказала она таким тоном, словно её это на самом деле нисколько не заинтересовало. «По всем признакам, ты с юга. Почти чёрный от загара, стасковался по чёрному хлебу и селёдке. Не удивлюсь, что у тебя в рюкзаке солёные огурцы». «Да, кстати». Пётр удалился в комнату, вернувшись, плюхнул на стол целлофановый пакет с солёными огурцами. «Ты телепат?» «Элементарное знание жизни», — улыбнулась она снисходительно. «Везёт мне на девиц с опытом, так и норовят поучать. Ещё в школе, помню, одна пигалица...» Он вздохнул и махнул рукой. «Не в твой адрес, шпилька, не напрягайся. Спасибо за рыбу. Как будто и сам на речке побывал. Тиной пахнет. Надеюсь, это не из Москвы реки улов? Обижаешь». Александра убрала со стола пустые тарелки. «Между прочим, в Москве реке даже раки водятся. А ведь они и в чистой воде живут. Только жрут всё подряд, что на дне находят». Пётр скривился. Саша молча вымыла посуду, недоумевая, как Пётр несколько раз избежал прямого ответа и с каких таких далёких странствий вернулся, что настолько изголодался по тем продуктам, которые любят почти все русские. Если обычный отпуск на море, то уж, конечно, не стал бы отмалчиваться или менять тему разговора. Пётр достал из шкафа в комнате постельное бельё, положил его на спинку дивана. С грустью посмотрел на свой старый диван. О нём он мечтал не меньше, чем о селёдке. А спать придётся на короткой тахте на кухне, поставив под ноги табурет. «Да я тут лягу», — попыталась вежливо воспротивиться Саше. «Я вас и так стеснила». «Брось, ложись в комнате». С антресолью он вытащил спальный мешок, устроился поверх него и сразу уснул. Пётр мог спать хоть на земле. Сон увалил богатырские, но отдыха почти не приносил. Снилось многое. Чередой сменялись, как фильмы, последовательные, логичные и слишком правдоподобные сны. Выбритые щёки непривычно холодило. Облачённый в костюм и галстук, Пётр топтался около запертого кабинета шефа, прикидывая, почему в таком спешном порядке и так внезапно его выдернули из рака. В Багдаде всё складывалось как нельзя лучше. Мимо, по коридор, буквально пробежал-то ему раз Сабиров. Он ухитрился извернуться так, чтобы не встретиться взглядом с Петром, что едва не вошёл в стену. «Куда это ты, Мур? Старых друзей не замечаешь?» Вместе с Сабировым они учились в ИИЯ, оба арабисты. Лихо шастали к девчонкам пединститута в общагу, съели пуд курсантской соли и выпили литра разной бурды на дружеских попойках. Вместе оказались в разведке, и уже не предавались неуёмному шумному веселью. Если попадали на чей-нибудь день рождения, то неизменно уединялись в самом дальнем углу или на балконе, голова к голове. Им всегда было о чём поговорить. Но не теперь. Сабиров таращился волчьим взглядом из-под чёрных бровей. «Ты чего, дружище?» Пётр придержал его за рукав. Ты ему раз дёрнул плечом. «А всё готовенькое, да?» Не ожидал от тебя Горынов. «Срочно, бегом! Чего за паника такая?» Сабиров чуть смягчился. Знакомый наморщил переносицу, будто тут дурно пахло. «Пойми, Петька, я готовился довольно долго. Мы прорабатывали варианты». Он подался вперёд, чуть не боднов головой Горюнова. «Речь идёт об ИГИЛ и Сирии. Вот понимаешь, удивил. В регионе, где мы с тобой трудимся, сейчас всё время речь идёт об ИГИЛ. Ну и при чём тут я? — спросил Сабиров. Его большие чёрные глаза излучали такое вселенское горе, что Пётр почувствовал себя мерзавцем. Генерал Александров чуть полноватый, чуть седоватый. В нём всего было по чуть-чуть, а в целом из всех этих «чуть» складывался умный, прозорливый, опытный и жёсткий человек. У него в кабинете всегда пахло кедровыми орешками. Пётр не знал, что являлось источником этого запаха, но он его раздражал и сказал ему. — По Багдаду и Абу Саиду отпишешься, — указав на стул у стола для совещаний, Александров насупил брови. — Пётр Дмитриевич, сроки у нас сжатые, на подготовку времени мало, поэтому попрошу быть сосредоточенным. — Знаю, что ты давно не отдыхал, но… — он развёл руками. — Аббаса помнишь? — Которого? — невольно уточнил Пётр, хотя сразу понял, что речь идёт о том самом Аббасе. — Он сейчас здесь. — Когда выяснилось, что он в ИГИЛ, вызвали тебя. — Как выяснилось? — неважно. — Факт — тот, что Аббас там, в ИГИЛ, и не рядовым боевиком. — А твои попытки разузнать что-нибудь в Ираке пока ни к чему не приводят, так? — Мне нужно время. Один из вариантов был попасть в ИГИЛ через вербовочную контору в Багдаде, вы ж знаете. — Мы уже обсуждали это, Пётр Дмитриевич. Он прошёлся по скрипучему паркету кабинета. — Не то, к чему мы стремимся. Если уж рисковать, то и ставки надо поднимать. Пётр невольно подумал, как бы эти поднятые ставки не стоили ему жизни. И понял, что запах кедровых орешков раздражал его, потому что ассоциировался с неприятностями и проблемами, которыми Горюнова неизменно нагружали в этом кабинете. — Если судить по твоим отчётам, Аббасу можно доверять. Насколько возможно, старался не быть субъективным. Чуть замешкался с ответом Пётр, вспоминая те ощущения от давней командировки в Стамбул. — У тебя же второй язык турецкий? — словно уловил ход его мысли Александров. — Так-так. Он вернулся за письменный стол, открыл папку, лежавшую на столешнице. — В ИГИЛ заинтересованы в русских кадрах, вернее, в русскоязычных. В них далеко идущие планы по поводу России и Средней Азии. — Но проблема в том, что Сабиров — это Сабиров, а ты — Горюнов. Он больше подходил. — У тебя вроде есть татарские корни? — Очень глубоко копать придётся, замялся Пётр. — Какой-то дедушка или прадедушка? — Меня, конечно, можно выдать за волжского татарина, но что, если кто-нибудь узнает из тех, кто видел меня в Ираке или в Турции? — Исключать нельзя, кивнул Александров. — Ты за араба сойдёшь? — Уверен, вряд ли. Правда, в Багдаде я довольно долго. Уже выработался центральный диалект, на нём говорят в столице и её окрестностях. Но меня, кажется, принимают за марокканца или тунисца, причём христианина из Северной Африки. Вот в Сирии, скорее всего, примут за багдадца, но это будет до тех пор, пока не встречусь с настоящим багдадцем, который легко выведет меня на чистую воду. — А за турка? — Из меня такой же турок, как и араб, нужна серьёзная легенда. В ИГИЛ много чеченцев и дагестанцев, но и на них я не похож. Хотя чеченцы и дагестанцы меняют свои имена на арабские. Лучше всё-таки волжский татарин, который довольно долго прожил в Ираке. Да, но в Багдаде я под арабским именем живу. Однако есть ещё кое-что. Надо будет тебя слегка мусульманить для нашего спокойствия, сделать циркумцизию. Подумался, вспоминая, что это, а вспомнив, покраснел. — Евгений Иванович, вы так культурно по латыни «обрезание» называете? Но я же до этого работал в Ираке, и ничего. Ты не выдавал себя за мусульманина, тем более радикального, а теперь придётся. Что если ранят или просто заподозрят, а ты не будешь соответствовать? Слишком рискованно не учесть эту деталь. Хорошенькая деталь. Обиженно фыркнул Пётр. Только на пользу, во многих отношениях. Какие уж тут отношения. Неделю натрия из седла выбьют, а там, глядишь, привет, Дамаск. Никакой личной жизни. — Пётр Дмитриевич, давайте ближе к делу. Александров постучал карандашом по картонной обложке папки, которая лежала перед ним на столе. Мы готовили для этой задачи совсем другого человека, соответствующего по большинству параметров. Но присутствие там Аббаса сломало всё построение. Нужно было посылать Сабирова на деревню к дедушке, не имея в ИГИЛ никаких зацепок. И совсем другое тебя к Аббасу. — И в чём конкретно будет состоять моя задача? вздохнул Горюнов. — В том же, по сути, что и в Ираке. Установить как можно больше россиян в ИГИЛ. Их подлинные имена-фамилии — это основное. Они ведь придут сюда, как только навоюются и если выживут. Уже приходят, есть прецеденты. Нам удалось обнаружить с оружием и взрывчаткой, предотвратить попытки терактов. Мы ещё захлебнёмся, когда они полезут назад, обученные с промытыми мозгами первобытные фанатики. Александров помолчал. Из стакана в подстаканнике раздражённо отпил остывший чай с таким выражением лица, словно стряхнин выпил. — Теперь ты станешь одним из них. Что касается твоих задач, крути там головой на 360 градусов. Не слишком у нас много информации про государство, о взаимоотношениях внутри, о группировках, составляющих их армию. Отдельная история с пленными заложниками, которыми они успешно торгуют. — Как думаешь попасть в Сирию? — Через Турцию. Есть там пара знакомых, которые охотно выведут на вербовочную контору. Турки не препятствуют переходу через границу в Сирию, лишь бы их не трогали. Так же, как иракцы. Но Турция лучше подходит. К тому же у нас безвизовый режим с ними. Там без проблем достану оружие. Насколько я знаю, в ИГИЛ ценят бойцов, пришедших со своим стволом, а еще лучше с машиной. — Вопрос. Как я выйду в Сирию на Аббаса? — Это твоя забота, — развел руками генерал. — Но ведь вы каким-то образом заполучили информацию, что Аббас сейчас в ИГИЛ, в Сирии. Может, тот же источник поспособствует? Он, видимо, связан с Аббасом? — Нет, наш источник не в Турции сейчас — информация, можно сказать, получена случайно. Он контактирует с боевиками из РПК. А твой Аббас ведь тоже оттуда? — Теперь я уже не так уверен, — пробормотал Горюнов. — Вообще-то в ИГИЛ курдов не жалуют. Есть, конечно, исключение. По-видимому, с ним как раз такой случай. Или он выдает себя за кого-то другого. — Это разве так просто сделать? Петр пожал плечами. От общения с Аббасом у него осталось двойственное ощущение. Да, патриот, жаждущий жить в не только провозглашенном, но и в признанном государстве Курдистан. И в то же время лояльно относящийся к туркам. Парадокс. Выйдя из кабинета, Петр озадаченно потер шею. Сейчас его больше волновал предстоящий визит к врачу, а не внедрение в ИГИЛ в качестве одного из бойцов, что само по себе любому нормальному человеку показалось бы дикой авантюрой. Александров погнал его в госпиталь в приказном порядке, чтобы сегодня же начал этим заниматься. Это вызывало холодок в желудке. Но выбор был очевиден. Между обрезанием и отрезанной головой в ИГИЛ, если кто-то прознает, что он липовый мусульманин, в пользу первого. В госпитале Вишневского знакомый хирург Михаил Знарков посмотрел на Петра как на умалишенного, когда он изложил свою просьбу. «Петру, да ты чего, на старости лет помешался?» «Не спрашивай лучше». Горюнов с опаской покосился и встав с инструментами в кабинете друга. «Надо, причем конфиденциально». «Вообще-то это не по моей специальности, но раз конфиденциально и по дружбе...» Миша подмигнул. «Давай хоть сейчас, у меня планов их нет». «Накрыть столик?» Петр покосился на него, но, сообразив, что имеется в виду операционный стол, криво и трусливо улыбнулся. «Давай завтра. Я надеюсь, в больничку ложиться не надо?» «Полчаса под местным наркозом и отправлю тебя во своясе». «Не трепыхайся». Михаил снял зеленую медицинскую шапочку, открыв седую шевелюру, зачесанную назад. «А то давай сейчас...» «Ладно, ладно, у тебя такое выражение лица, словно я тебя убивать собираюсь. Завтра утром часиком к девяти подъезжай». Он подошел к шкафу, снял докторскую курточку, повесил ее туда и взамен достал клетчатый синий пиджак. «Пойдем, зальем себя по рюмашке, отметим твой приезд. Ты же прибыл откуда-то, не напрягайся. Ты одиннадцатым номером? Я на машине». «Ну да, пешкодрал он», грустно кивнул Петр, думая, что ему совсем не хочется завтра ничего делать под местным наркозом. Но он умел переключаться. «Давай и правда пропустим по одной». За окном кафе робко проглянуло солнце сквозь чернильное, раскорбленное облачное брюхо. Коньяк в бокале просветило насквозь, на белой скатерти напиток отразился янтарным бликом. Это, в самом деле, зелень, хотя некоторые ягоды на грозди начали уже спело желтеть. Петр попивал коньяк, сонно щурился на жующего с аппетитом друга. Он вспомнил об Александре, которую утром не обнаружил в квартире. Она исчезла бесшумно и почти бесследно. Если бы не запах жареной рыбы, все еще витавшей в квартире и вымытая посуда в раковине, можно было решить, что девушка приснилась. Это подумал Петр. Могла бы хоть записку черкнуть. Вот молодежь пошла. Хотя Саша вряд ли намного младше. — Так чего, снова уедешь? — Михаил легонько коснулся своим бокалом бокала Петра, который тот задумчиво покачивал в руке. — Не надоело тебе мотаться? Выглядишь измученным. Нервотрепка? И нервотрепка, и жара замучили. А ты-то сам режешь, колешь, зашиваешь. Может, нам дружно в цветоводы податься? Михаил вскинул на него насмешливые карие глаза, но промолчал. Он знал, где служит Горюнов. Знал, что расспросы ни к чему не приведут. В худшем случае Петр промолчит, а в лучшем — отшутится. — Тебе ведь не по медицинским показаниям. Надо сымитировать обрезание. Рискованно. Могут понять, что процедура свеженькая. Успеет как следует зажить. Когда туда едешь? — Чем быстрее, тем лучше, — не стал отшучиваться Петр. Это было похоже. Впрочем, если делать как положено, то вовсе нельзя зашивать, чтобы само заживало. — Вот еще, чтобы ты кровью истек. Это у детей хорошо заживает. Они ведь в пять-семь лет этот обряд совершают. В арабских семьях в деревнях иногда тянут до тринадцати-четырнадцати, как и турки. А мне уже несколько больше, чем два раза по четырнадцать. Хотя... Он замолчал, подумав, что в их легенде это можно обыграть. Парень татарин, родители которого были верующими, или даже вовсе не верующими. А он самостоятельно обрел для себя ислам в зрелом возрасте. С ним и в самом деле произошло нечто подобное, только это касалось православия. Он окрестился после первой командировки в Стамбул. Петр взглянул в окно кафе. Погода тогда стояла похожая, только более поздняя осень, октябрь, кажется. На следующий день снег даже пошел, первый сырой. Он вышел из Москвы храмом, из стойки и хоризонтемы вдоль церковного кладбища с каменными белыми крестами над могилами священников. И хоть в купель Петра не окунали по причине взрослого возраста, он вышел из храма с ощущением, что дышится легче, словно после купания в знойный летний день. — Мишка, как твоя Алена? — Никак, развелись. — Как-то у тебя все быстро, — крякнул Горюнов. — Чаще уезжай так надолго, забудешь и как я выгляжу, — упрекнул Знарков. — А у тебя как на Дамском фронте? Помню, была какая-то Лена. — Лена, Таня, — Петр махнул рукой. — С моими командировками кто выдержит? — В командировках ли дело? Когда мы учились в школе в Твери, ты ведь был компанейским парнем. Служба тебя иссушила, как солнце Востока. Петр молча кивнул. Распрощавшись с другом до завтра, Горюнов пошел к метро пешком. Солнце пекло затылок. По метро он купил букетик позднеосенних крупных ромашек, подумав, что надо прояснить вопрос с поспешным исчезновением соседки Александры, тем более завтра уже не будет смысла что-либо прояснять. Он отвык от метро, и сейчас от покачиваний в забитом пассажирами вагоне впал в задумчивость. Здесь он чувствовал себя в безопасности, даже среди такого количества людей. Петр вернулся к новости, которая его ошарашил утром Александров. Аббас Джаббар Али Хамид в ИГИЛ? Не замечал он за ним склонности к экстремизму. Во всяком случае, если в Аббасе и таилась склонность к этому самому экстремизму, то лишь по отношению к туркам. 1996 год. После рабочей смены в порту Петр, которого в Стамбуле – это было еще до багдадской командировки – звали Марек Брожек, любил порыбачить на Галатском мосту на Аргеле кафе. Польский он выучил наспорь за лето между первым и вторым курсом ВИИА. Во всяком случае, сносно болтал, пока преподаватель арабского не услышал его экзерсисы на перемене. «То-то я слышал в вашем арабском странный акцент». Арабист выглядел как человек, которого давно мучила неразрешимая проблема, и он вдруг обнаружил решение. «Этот ваш ужасный польский. Я вас сегодня по грамматике погоняю. Это отобьет охоту смешивать изучение арабского с польским». В Стамбуле Петр сделал все возможное, чтобы обратить на себя внимание в определенных кругах. Была опасность вызвать больше интерес у местных спецслужб, чем у курдов. Однако выбора особого Петр не имел. Александров поставил его перед необходимостью выполнять приказ – выйти на контакт с курдскими боевиками из НАОК – Народная армия освобождения Курдистана. Еще не возникло проблем в Сирии, но руководство считало необходимым наладить связи с НАОК – опытной, неплохо вооруженной, сформированной давно, обкатавшей себя в бой-столкновениях с армией и полицией Турции. Попытки внедриться в одну из групп в подполье, действующую в Стамбуле, уже предпринимались до него, но, если судить по донесениям тех разведчиков, не имели особого успеха. Структура довольно закрытая. Рядовым боевикам, наверное, можно наняться, однако курды не располагают достаточными средствами, чтобы содержать таких бойцов, пусть они даже семи пядей во лбу. А, кроме того, предпочитают видеть в своих рядах курдов – проверенных, верящих свято в идею независимого Курдистана, а это возможно только при национальной заинтересованности. Петр таскался по стамбульским наргеле-кафе, особенно тем, о которых ходила дурная слава, где собирались сомнительные личности и куда захаживали курды. Таскался по стамбульским наргеле-кафе, То выпив лишнего, сбивался на арабский, обнаруживая, что он липовый поляк, то хвастался в умении хорошо стрелять. Ради туристов в местных кафе продавали алкоголь. Поляку выпить не препятствовали никакие морально-этические и религиозные ограничения. Банальные трюки обратить на себя внимание Грюнов использовал отчасти по тогдашней неопытности. Такое поведение могло вызвать какую-либо спецслужбу. Однако, нарушая инструкции, он подспудно надеялся, непрофессионализм как раз и не вызовет подозрений. По поводу курдского вопроса он никаких высказываний не допускал, но, тем не менее, старался выбирать курдов в качестве собеседников, обозначая, что готов бороться за любую идею, лишь бы платили и ради остроты ощущений. Впервые на него вышли через месяц на футбольном матче. С ним он не просто соседствовал, но и приятельствовал. На трибуне большого стадиона и ню-ню они сидели почти на самом верху. Прохладный вечер, подсвеченный мощными прожекторами по периметру овальной чаши, заставлял ежиться даже в шерстяном пиджаке. За высокими стенами, подпирающими террасы трибун, при ветреной погоде разметал довольно высокие волны басфор. С одной стороны, они болеют на футболе так же дружно, как молятся, подумал Петр, глядя на безумствующую толпу фанатов. Он уже тогда думал, что дисциплинированность мусульман, приученность к послушанию, уважение к любому старшему с одной стороны, создает из них отличных и даже великих воинов, о чем красноречиво говорят исторические факты. Исторический, но готовый к решительным действиям. Это используют уже многие годы вербовщики в различные террористические организации по всему миру. Почему-то именно мусульмане становятся шахидами, а если на это удается уговорить представителей других вероисповеданий, они все равно, прежде чем отправить на небеса сотню другую человек, принимают ислам. В любой религии хватает своих фанатиков и радикалов, но вера во что бы ты не верил может вызывать при недостатке воспитания и образования страшные патологические формы заблуждения. И ладно, если бы они грозили уничтожением только их обладателю. Но такие персоны, вернее те, кто ими манипулируют, обычно желают смерти сотням окружающих. На противоположной стороне в южном секторе запалили петарды. Полиция не торопилась вмешиваться, зная норов болельщиков, своих соотечественников. От дежури в полицейские могли точно так же орать и бесноваться на арене любого стамбульского стадиона и Фенербахче, Шукрю, Сараджаглу, и Али Самийен, и на недавно открытом огромном стадионе Ататюрк. Последний раз, когда Петр был на футболе, болельщики отдирали пластиковые сиденья с трибун и закидывали ими полицейских. Швыряли их в коридор, куда удалились неоправдавшие их надежд футболисты. Болельщик был страшный болельщик, пока он не спросил «Ты Марек?». Когда Петр кивнул, ему ткнули ствол пистолета под ребра. В этот момент Бешикташ забил. Болельщики бесновались, полетели петарды, что-то просвистело над головой Петра. Незнакомец крепко подхватил Горюнова под локоть. «Выйдем!» – крикнул он ему на ухо. «Куда?» – встрепенулся Саваш. «Я быстро!» – отмахнулся Петр, и под конвоем пробрался к лестнице мимо возмущенных и наступая им на ноги. Они вышли в коридор почти пустой, вдалеке маячили двое полицейских. Горюнов взглянул в их сторону мельком, но тут же услышал короткое «Даже не думай!». Повернувшись, разглядел своего сопровождающего. Чуть ниже ростом Горюнова, черноглазый, чернобровый, с подвижным, худощавым, смуглым лицом. Он напомнил Петру от чего-то индейца из старого советского фильма. Но сейчас этот чингачгук целился не из примитивного лука, а из пистолета. На полицейских Горюнов взглянул на самом деле с опасением, что они вмешаются и все испортят. Он мог обезвредить чернявого парня, однако это абсолютно не входило в его планы. «Ты кто?» спросил Петр, не проявляя никакого испуга. «Думаешь, кто-то купится на твои дешевые трюки и заявления о том, какой ты крутой?» Не ответил парень. «Да я вроде и не рассчитывал на признание публики». Насмешливо посмотрел на него Петр. «Как в племени этот тип? Ты слишком хорошо говоришь по-турецки». «Еще бы, особенно если учесть, что я поляк. Да убери ты ствол. Дырку в боку провертел, больно же, а то отниму пушку». «Напугал», ухмыльнулся парень, но поверил и убрал пистолет, сунув его за пояс. Интересно, как он через рамку металлодетектора прошел, прикинул про себя Горюнов. Уж не потому ли, что полицейский или из МИД из турецкой разведки забавно, кто из нас кому подставляется. Их общение напомнило Петру странный танец, когда вроде бы он и совместный, но один танцует аргентинское танго, а другой лезгинку. Оба двигаются энергично, но каждый по-своему. Горюнов чщил себя надеждой, что он-то танцует изысканное танго. «Ты не турок, не поляк», задумчиво проговорил Чернявый. «Может, иранец?» Смысл вопросов навел Петра на мысль, что перед ним все же курт из РПК. Чего турку боятся иранцев. А он именно боялся. Петр мог объясниться на персидском, потому что во времена арабского завоевания в Персидске вошло много заимствований из арабского. Но почему этот курт решил, что он иранец? «Слышали, как ты говорил на арабском», пояснил тот. «Очень смешно, где иран и где арабский», со смешком сказал Горюнов. «Что ты от меня хочешь? Думаешь, вычислил шпиона? А я вот, например, считаю, что ты сотрудник МИД. Как ты протащил пушку сюда через металлодетектор? А если у меня тут родственник работает, например, газон стрижет?» «Допустим», кивнул Петр. «Долго будем выяснять ху из ху. Или ты хочешь конкретики? Тогда сведи меня со своим командиром. Знаешь Мордини? Ахмеда Мордини. По глазам вижу, что знаешь. С ним и будет конкретика. И попроси его больше не подсылать пистолетом, даже не снятым с предохранителя». «Могу и снять», погрозил парень. «Сними и рискни здоровьем. Сообщи своему боссу, что я не претендую на роль рядового боевика. Мне нужен контакт. Уверять, что я не иранец не стану. Хочешь верь, хочешь нет. То, что я не турок, ты и так понял. Бояться вам стоит больше их. Мозгуйте». Он повернулся и пошел обратно на трибуны, не оборачиваясь и пока еще не понимая, что он не иранец. На следующий день Горюнов, вытащив из металлического шкафчика в портовой раздевалке складную удочку и захватив пластиковый жбанчик, куда обычно складывал улов, сунул в карман банку с креветками в качестве наживки и направился на мост Галата. Ему нравилось вечерами постоять с удочкой, глядя на воды бухты Золотой Рог, сияющей от закатного солнца. Покрикивали чайки, летевшие в старый город, чтобы ночевать на черепичных крышах и спать. На работу в порт Петр устроился без проблем, докером-механизатором. По сути, он был грузчиком и механиком в одном лице, только не таскал грузы на себе, как делали грузчики всех времен и народа в старину, а перемещал их с помощью кранов, экскаваторов, тягачей и бульдозеров. Перед отъездом из России прошел обучение, получил липовые документы, что работал в портах Германии и Польши. Однако по настоянию руководства пришлось попрактиковаться и учиться. «Не бывает!» занудливо наставлял Александров. «Ты еще молодой, учись всему, пригодится. А то вас всех хлебом не корми и дай пострелять и освоить что-нибудь вроде тхэквондо». Это был камешек в огород Горюнова. Он мастер спорта под тхэквондо, обладатель черного пояса. Еще до ИВИ я в школе увлекался, да и в институте продолжал участвовать в соревнованиях. На мосту кроме него рыбу не менее ловко, чем мужчины. Сновали за спиной припозднившиеся туристы. Солнце уже исчезло, рассеянный свет отражала поверхность бухты. За спинами рыбаков проезжали машины. Таксисты сигналили, как обычно, раздраженные часто. А то и высовывались из окна и начинали ругаться. Даже не с кем-то конкретно, а так ради принципа. Вдруг за спиной Петра остановилась машина. Он поставил ему в поясницу ствол и велел быстро в машину. Припираться, очевидно, не стоило. – Брось, – приказал незнакомец, имея в виду удочку, заметив нерешительность Горюнова. – Живо! Он так и не увидел, кто ему давил на поясницу пистолетом. Забравшись в машину, тут же получил кулаком под ребра. Пока хватал ртом воздух, ему на голову натянули то ли шапку, то ли повязку и прокомментировали Покружив по городу, машина остановилась. Под колесами зашуршал гравий. Петра толкнули в спину, чтобы вылезал. Взяв его под локоть, повели по гравию, затем по трем ступенькам в дом. Деревянный пол под ногами скрипел. Горюнов подумал, что, скорее всего, они уехали за город. Страха не было. Страх – это паника. А Петр чувствовал себя напряженным, как в комнате. Но долго испытывать экстрасенсорные способности не пришлось. Повязку с глаз псевдополяка сняли. Сбоку и чуть сзади действительно стоял Чернявый. Перед Петром сидел мужчина на единственном стуле, составляющем всю обстановку этой комнаты. Закрытые снаружи ставни не давали возможности сориентироваться с местоположением дома. Но у Горюнова сложилось впечатление, что это один из домов брошенных, деревянных, полуразвалившихся, расположенных на берегу Босфора. Мужчина сидел как-то по-особенному устойчиво, чуть расставив ноги и упершись руками в колени. Он и сидя производил впечатление человека невысокого, но крепкого. Легкая седина на висках и над олбом, там, где густые волосы были зачесаны назад, придавала ему умудренный взгляд, однако Петр не страдал доверчивостью. «Чем обязан визитом к вам?» спросил Горюнов, тяготясь долгой паузой и взглядом, изучающим, заинтересованным. Чернявый вышел, оставив их наедине. «Я бы хотел тебя послушать», низким хрепловатым голосом сказал сидящий. «Ты же рвался выйти на контакт. Меня зовут Ахмед». «Очень приятно, Марек». Петр замялся и попросил. «Хорошо бы подтверждение предложил Ахмедом». Мужчина склонил голову к плечу, улыбнулся. «Тебе что, паспорт показать? Какой? Иракский, иранский, турецкий?» Александров, инструктируя Горюнова перед поездкой, предупреждал, что связаться надо именно с этим человеком, поскольку года два назад были попытки с его стороны выйти на российские спецслужбы. Он приезжал в Россию, но что-то у него не заладилось. Его передвижения по Москве не остались незамеченными. Однако на оговоренную встречу Мордини не явился, и быстро после этого ушел от слежки. Исчез из Москвы, а затем вернулся в Турцию. Повода задерживать его у контрразведчиков не было, и Мордини затерялся в Стамбуле. Хотя предполагалось, что он уехал оттуда сразу в северный Ирак, в горы Кандиль. И вот теперь он с собственной персоной перед Горюновым. Но это лишь для проформы. Вспомните 1994 год, Москву. Решил не ходить вокруг да около Горюнов. Ахмед всмотрелся в него и даже подался вперед. «Я с тобой там не встречался. Не помню. Ты слишком молод». «Это не имеет значения. Встреча тогда не состоялась. Вы же хотели о чем-то вести переговоры». «Допустим. Но обстоятельства меня вынудили уехать и скрываться. В Москве за мною следили турки». Горюнов кивнул. Эти слова подтверждались контрразведчиками. Была замечена слежка, ведущаяся за Ахмедом параллельно с наружным наблюдением российских спецслужб. «Ты уполномочен вести со мной переговоры?» напрямую спросил Мордини. «Думаю, да. Во всяком случае смог бы послужить неким связующим звеном. Вопрос в том, какие именно цели вы преследовали, пытаясь связаться с людьми из…» «Да-да», – перебил Курт. «Я понимаю, о чем ты». Он обвел взглядом комнату так, что Петр догадался. Помещение прослушивают. А Ахмед собирался вести переговоры с российскими спецслужбами в обход некоторых своих товарищей по РПК. Мордини достал блокнот из кармана, что-то быстро написал в нем и протянул его Горюнову. Тот прочел адрес, под которым было написано в воздухе, словно подманивая блокнот, задержавшийся в руках Петра. Тому пришлось напрячь память, чтобы запомнить написанное. «Мы встретимся еще и все обсудим», – завершил разговор Курт и кивнул многозначительно. Чернявый, стоявший за дверью, также старательно завязал глаза Горюнову, хотя после разговора с Мордини это было, наверное, излишне, и отвез обратно к мосту. К удивлению Петра удочка лежала там же, где он ее оставил. Дорогие друзья, вы прослушали фонограмму, созданную Издательским домом «Союз» и издательством «Покидышев и сыновья». Копирование, воспроизведение, переработка и иное использование данной фонограммы или любой ее части без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность в соответствии с законодательством Российской Федерации. Все права защищены.